Всё про любовь

Первая любовь с ароматом белой сирени

Когда я учился в 4-м классе школы №2 на ул. Володарского, в середине учебного года в нашем классе появилась новая девочка. Она чем-то выделялась среди наших девочек, невысокого роста, каштановые волосы с челочкой на лбу, скромная. Мне она сразу же понравилась. В том же году в нашем классе тоже появился новый мальчик украинец Куреленок. В перемену однажды он отматюгал эту девочку, она покраснела и заплакала. У нас тогда не принято было матюгаться и даже сказать грубость девочке. На замечание учительницы Куреленок ответил, что папа дома всегда так выражается. Учительница велела вызвать в школу отца. Отец мальчика не мог понять, зачем его вызвали и ругают за сына. Но учительница предупредила отца, что он может так выражаться дома, а его сын должен в школе вести себя культурно и не матюгаться. В пятом классе Куреленок с нами не учился.

Девочку звали Маша Веселова. Жила она в нашем районе, дом стоял в Антоновом переулке, один дом, принадлежал мороженику, который жил на первом этаже, а Веселовы на втором этаже. В пятом классе Машу выбрали старостой класса, училась она хорошо. А я в Машу влюбился, провожал ее в школу и из школы домой, часто носил её портфель, дарил ей книги и цветы.

У нас был большой сад, в котором росли кусты белой сирени, высокий куст фиолетовый сирени, выше крыши домика дворницкой. Кусты розовой сирени и жасмина. Помню, весной Маша пришла в наш двор, я побежал в сад, наломал огромный букет белой сирени и вручил его Маше. Такой она мне запомнилась на всю жизнь. Я приходил к Маше домой, у нее было две сестры, старше и младше ее. Однажды пришел, и ее мама говорит: — Ищи Машу в саду. Она увидела в окно, что я иду, и спряталась в саду. Я нашел Машу в большом кусту белой сирени, в котором она пряталась от меня. Была Маша у меня один раз дома.

У нас были пчелы 4-6 ульев. В августе папа снимал мед. Рамки с сотовым медом приносили домой и выгоняли мед медогонкой. Крутить медогонку приходили помогать 4-6 мальчиков и девочек. Это был праздник, все объедались медом. Папа вскрывал крышечки с сотов и клал на блюдо, а рамки ставил в медогонку. Крутим ручку ее и мед центробежной силой брызгал на стенки бака медогонки. А мы, ребята, обсасывали срезанные восковые крышечки сотов, они были все в меду. Маша в тот раз тоже была у меня дома. После выгонки меда мама ставила чай и пили его с булкой с медом.
На школьных вечерах я изредка приглашал Машу на танец. Наша дружба продолжалась, когда мы учились в 5 и 6 классах. Я ни разу не осмелился поцеловать Машу. Я был воспитан своей мамой относиться к девочке как чему-то святому. Я много читал, и классические книги тоже воспитывали такое обожание девочки, женщины. Книги Фенимора Купера, Майна Рида, Жюля Верна, Александра Дюма, Вальтера Скотта, поэмы Ромео и Джульетта, Руслан и Людмила, Евгений Онегин — все они проникнуты духом почитания женщины. Не то что современная молодежь, с первого знакомства занимается сексом, а мат слышится не только от парней, но и девочки на каждом слове употребляют мат.

В 6-м классе Машу я встречал и сам приглашал на танцы в парке. Но наши встречи стали реже. За Машей стали ухаживать взрослые парни, уже работающие. А потом я остался на второй год по русскому языку. Мы стали учиться в разных классах и наши встречи прекратились. Во время войны родители Маши остались в Гатчине. Маша была в оккупации. Когда я демобилизовался, с Машей не встречался. Дом их сгорел, и ее отец построил новый дом на Станционной улице. Маша вышла замуж за инженера. Вновь и последний раз я видел Машу на показательном суде над предательницей Воронцовой. Маша выступала свидетельницей по делу 25 комсомольцев-подпольщиков. Машу я видел только на сцене в Доме Культуры, где шел суд. Маша была солидной дамой.
Когда я жил в Западном парке, то жила и работала на Волосовском переезде на Старой Дороге Машина старшая сестра. Когда я видел ее, мне всегда вспоминалась Маша. Эта первая любовь запомнилась на всю жизнь.

В 90-е годы я работал в ПМС-75 инженером ГО. Уборщицей помещений работала солидная женщина-пенсионерка. Однажды она зашла ко мне в кабинет отдохнуть. В ее лице было что-то знакомое. Она мне сказала: «А я вас знаю, вы дружили с Машей, а я ее младшая сестра Таня». Мы разговорились, вспомнили довоенную жизнь. Маша живет в Ленинграде, у нее внуки и правнуки. Я сказал: «Таня, увидишь Машу, передай привет от меня, скажи, что я ее помню и всю жизнь помнил нашу дружбу, ведь она была моей первой любовью».

При воспоминании о Маше на меня повеяло ароматом белой сирени.

 

Сломанная любовь…

(она сама полюбила и хотела быть любимой)

В конце лета 1939 года на площадку пожарной дружины в нашу компанию кто-то привел новую девушку. Невысокого роста, нормального телосложения и спокойного поведения, черно-каштановые волосы с челкой на лбу, глаза как маслины. Курносая. Особенно выделялись губы — ярко-алые, полные, напоминавшие губы негритянки. Когда смотришь на ее губы, хочется их поцеловать. Мне она с первого знакомства понравилась. Звали ее Тося, она приехала из Ленинграда, жила на улице Вокзальной, где-то училась в Ленинграде. Она быстро вошла в нашу компанию, любила петь, участвовала во всех наших играх. Вечером мы всей компанией провожали девочек по домам. В нашу компанию входили Виктор Квяткевич, Костя Никитин, Володя Соловей, Иван Карасев, Виктор Миронов и Костя Ледерле. Помню из девочек Милу Богоявленскую, Лелю Левину, Валю Потапову, Валю Кудрявцеву, Марину Куприянову, еще была Валя полная как пышка и Кира Ледерле. Вечерами ходили по нашим улицам и пели песни. Девочек мы провожали только компанией, не разбивались на пары.

Зимой я уехал по комсомольской путёвке в прифронтовую полосу на Карельский перешеек. Шла Советско-Финская война. Из нашей компании 6 человек были там. Весной мы вернулись и возобновились наши встречи в пожарной дружине.
Я в Тосю влюбился, чем больше ее видел, тем больше меня тянуло к ней. Стал я встречаться с ней вдвоем. Вечерами провожал ее домой, и мы стояли у калитки. Когда в нашем саду расцвела сирень, я звал Тосю в наш сад, дарил ей букеты сирени. Однажды познакомил свою маму с Тосей. Мама после мне сказала: «Кажется, у тебя появилась любимая девушка. В ее облике есть что-то притягательное, она как яркий дикий цветок».
Когда мы вечерами стояли у ее дома, я неоднократно пытался ее поцеловать, но она увертывалась, но грубо, насильно поцеловать не осмеливался. Я Тосе сказал, как мне хочется ее поцеловать. В ответ она сказала: «Обязательно? Мне надо подумать». А в другой раз я Тосе сказал, что когда я смотрю на нее, то очень хочется поцеловать ее в губы, и спросил, у нее такие яркие губы, чем она их красит? Тося засмеялась и сказала: «Это подарок мамы, это ее память». Она очень любила свою мать, но об отце никогда не вспоминала, да я ее о нем и не спрашивал. Тося была младше меня на полгода. В 1940 году Тося после курсов работала в Ленинграде. Жила она у родственницы, которую называла бабушкой. На мои попытки поцеловать всегда говорила: «Потом».
Лето стояло жаркое, и однажды я Тосю пригласил на танцы в парк. Танцы были в парке в бывшей оранжерее. Тося была в белой блузке с короткими рукавами и бежевой клетчатой юбке. Я очень любил медленный фокстрот и танго. Я был счастлив вести ее в танце, она казалась мне невесомой, а когда мы прижимались в танце, я чувствовал все ее девичье тело. Во время танца я осмелился поцеловать Тосю в щеку, она не отстранилась, и я повторил поцелуй. Было начало июля. Душная ночь, конец белых ночей. После танцев мы шли по безлюдным улицам. Фонари не горели. Мы шли, держась за руки. Шли спокойно, затем так и держась за руки пробежали участок дороги. Останавливаясь, я притягивал Тосю к себе и целовал ее в щеку, а она то подставляла одну, то другую. И опять мы бежали, взявшись за руки. Мы были счастливы, игра в поцелуи продолжалась до самого дома. На мои попытки поцеловать в губы я слышал «не торопись, потом».

Летом Тося жила на чердаке, а когда было холодно — у бабушки. Поднимаясь по лестнице и идя на чердак Тося держала меня за руку, чтобы я чего-нибудь не задел. На чердаке у Тоси была маленькая комната, одно окно, стоял стол, табуретка и кровать. Мы сели на край кровати. Я стал целовать Тосю, она не сопротивлялась, но не отвечала, только позволяла себя целовать. Затем сказала: «Подожди, я зажгу свет». Тося встала, зажгла керосинвую лампу. Электричества на чердаке не было. Я сказал «мне все равно, целоваться можно и в темноте». А Тося ответила: «Я хочу тебя видеть». Я стал целовать Тосю в губы, ее щечки, ее глаза, обнимать ее, посадил ее к себе на колени и признался, что я Тосю безумно люблю. В ответ услышал, что она давно знает, что я в нее влюблен и она сама меня любит. Мы целовались в губы, я целовал ее лицо, ее руки… Так мы ласкались, признаваясь в любви друг другу. Это была горячая юношеская любовь. В жизни такой я больше не испытывал. Я чувствовал в своих руках хрупкое девичье тело. От ласк у нас кружилась голова. Я сказал Тосе о серьезности своих намерений. Бессчетное количество раз я повторял что люблю. Я чувствовал в руках ее податливое тело и захотел большего. Когда я попытался сдернуть ее трусики, она вцепилась мне в руку, и я услышал «нельзя». Я не обратил внимания, но мне показалось странным, когда она повторно выкрикнула «нельзя». Я сказал «бабушку разбудишь». На мои попытки она продолжила сопротивляться «Я же сказала – нельзя».

Тося замолчала. Затем я услышал: «Я больна». Я не понял и стал говорить: «Ну и что такого, что больна, ведь мы друг друга любим». Тося зарыдала, и я услышал: «Я больна и боюсь тебя заразить». Тут только до меня дошло, чем она больна, я одернул руки и отстранился.

Тося продолжала рыдать. Сквозь слезы она сказала: «Володя. Я не гулящая. Я боялась тебе признаться, боялась, что ты бросишь меня, будешь презирать меня, но я не виновата. Выслушай меня. Я сама тебя полюбила, а сейчас испугалась за тебя». Я стал ее успокаивать, и она мне рассказала. Ее рассказ прерывался слезами.
Ей было 16 лет, в их дворовой компании появился взрослый парень, он был старше ее на 6 лет. Этот парень обратил внимание на нее, Тосе это понравилось, еще ни один парень, да еще взрослый, никогда не обращал на нее внимания. У нее закружилась голова. Тося гордилась, что этот парень выбрал ее. Она его не любила, просто по глупости потеряла голову и отдалась ему. Не было никакой любви, она была для него игрушкой. Парень был болен, не лечился и заразил Тосю. Когда он узнал, что она тоже больна, то бросил ее. Тося лечилась, но врач сказал: пока не вылечишься, можешь заразить любимого человека. И еще, если заразишь кого-либо – это статья. «С тобой я поняла, что такое любовь, когда ждешь любимого человека, ждешь его взгляда, прикосновения. И сегодня я испугалась, что могу тебя заразить». Я старался успокоить Тосю, она перестала плакать.

— Ты говорил о серьезных намерениях. Я знаю твоих родителей. Твоя мама, если узнает, что я болею, выгонит меня с позором из дома. А ещё, с какими глазами мы будем на нее смотреть? Мы оба знаем, что я больна, а ты приведешь меня в дом. Если не будешь меня презирать, то я пока не вылечусь полностью, могу быть тебе только другом.
Я Тосю успокаивал, мне было ее жалко. Так мы просидели до утра, держась за руки, но уже без ласк. То разговаривали, то сидели молча. Утром Тосе надо было на работу. До войны выходной был один, воскресенье. Наши встречи стали реже, но все равно нас тянуло друг к другу. Я приходил к Тосе в субботу и воскресенье вечером, Тося ждала меня у калитки. Она подставляла мне щеку, и я торопливо ее целовал. В губы мы не целовались. В будние дни я приходил вечером, Тося меня не ожидала и не встречала, а если увидит меня в окно, то бежит встречать, через калитку протянет руки ко мне на плечи, обнимет меня. А я ее руки, лежащие у меня на плечах, целую, пальчики и ладошки, а потом ладони ее прижму к своим щекам. Я спрашивал Тосю, где и кем она работает. В ответ засмеется и скажет: «А тебе не все ли равно, главное что мы вместе».
В конце осени Тося пропала, не приходила на площадку и не выходила из дома. Ребята говорили, что она завербовалась и уехала. Уехала, со мной не простившись. Остались память о ней и горечь поломанной любви. Моя мама спрашивала, где Тося, я сперва отмалчивался, а потом сказал, что Тося уехала. Мама с сожалением сказала: «Значит, не судьба. А все так хорошо начиналось».

В середине мая 1941 года мама мне сказала: «Тебе письмо из Выборга». Не могу понять, там у меня нет знакомых. На письме обратный адрес – только город Выборг, адресат Ковалевская А.С. Фамилия женская, но от кого – не знаю. В конверте два листка. Читаю вслух первый листок. Текст написан крупным округлым почерком. Начинается: «Здравствуй, мой дорогой друг Володя. Мой первый привет из Выборга». Весь листок исполнен желания встретиться, увидеться. Но от кого? Никакого упоминания о прошлом. Я говорю: «наверное, кто-то из наших ребят, когда мы были в Выборге в прошлом году, дал мой адрес какой-то девушке, а она от нечего делать решила посмеяться надо мной и прислала мне письмо». Мама была согласна.

Второй листок я читал только молча, про себя. Только теперь я понял, от кого письмо. Это была Тося. Пишет, что работает в Военно-строевом управлении. Дали ей с подругой комнату. Скоро получит отпуск и приедет в Гатчину. Очень ждет того дня, когда увидится со мной. Мечтает о нашей встрече. Вспоминает наши ласки, мои руки, обнимающие ее. А дальше не знает, будет счастье и радость встречи или опять будут страдания. Она боится, что я ее забыл. Может, презираю, а может у меня есть другая. В таком духе весь конец письма. Пишет, что любит и очень надеется на мою ответную любовь. Заканчивается: «Люблю, целую! Твоя Тося, жившая на чердаке».

У меня радостно забилось сердце. Я мучался, не знал, куда уехала Тося, и вот, наконец, от нее весточка и надежда на скорую встречу. Но нет адреса. Время было тревожное, через месяц началась война. Выборг заняли финны. Что стало с Тосей? Успела эвакуироваться в Ленинград, или попала в концлагерь, или погибла? А если в Ленинграде, то могла тоже погибнуть. Изредка я ее вспоминал. А после войны уже не думал о встрече по многим причинам. Разыскивать Тосю не мог, что я знал о ней? Фамилию и имя, и год рождения.

Я всю жизнь хранил память о Тосе в своей душе, никогда никому не мог рассказать о своей любви. И только теперь на склоне лет своих могу рассказать об этом. Я полюбил Тосю, девушку с поломанной судьбой. Она тоже полюбила меня и хотела быть любимой.
Был я трижды женат, каждую свою жену любил по-своему, хотел иметь настоящую семью, не все получалось. Была первая детская любовь, была любовь на всю жизнь и с первого взгляда, и были другие женщины. Вот я и рассказал два любовных эпизода.
А теперь, в конце моей жизни, встречи с женщиной – это игра в любовь, чтобы легче было переносить одиночество после смерти Тамары Федоровны.

В конце своей жизни был бы счастлив, встретить женщину своей мечты, любоваться ею, видеть её рядом, слышать её, дотрагиваться до неё. Пускай это будет односторонняя любовь. Любить – это счастье.

 

Брось Тамару

Хочу рассказать о последнем любовном приключении.

На пенсии Тамара работала кладовщицей. Тележку, на которой она возила в цех керосин и другие материалы на ночь оставляла на улице под навесом, начальник цеха не разрешал убирать в цех. Ночью тележку заносило снегом, а она была тяжелая. Однажды Тамара надорвалась, упала под тележку. У нее появилась грыжа. После увольнения грыжа была несколько лет. Она носила медицинский пояс-корсет. В 1995 г. Тамару положили в больницу – операция удаления желчного пузыря. После операции грыжа стала быстро увеличиваться. Корсет она носила днем и ночью. Мы стали спать отдельно. Она боялась, что лопнет грыжа. Я страдал, что сплю отдельно. Тамара сказала: «терпи».

Прошло полгода. Однажды, проходя через один двор, услышал: «Володя, здравствуй. Иди к нам». На скамейке сидели три пенсионерки, две из них железнодорожницы. Одна женщина позвала меня, я зашел к ней. После этой встречи я стал ее посещать. Приходил к ней раз в неделю, утром, когда мог не явиться на работу. Я всегда рассчитывал, когда смогу придти и предупреждал подругу. Она была горячая, можно было спать без одеяла, и страстная. Однажды она меня укусила, и я сказал, подставляя ее руку, «кусай свою руку». А мне пришлось оправдываться перед Тамарой, что в кладовой поднимал ящик и ударился.

Попервости подруга принимала меня всегда, когда я приходил, и открывала мне дверь. Потом стала устраивать истерики: «Почему не останешься на ночь, мне страшно одиноко одной». А еще предлагала, чтобы я пришел в выходной. Я ей говорю: «Ты что, не понимаешь, как я не приду домой?». Затем, бывало, не открывала утром дверь, а потом оправдывалась, то не слышала, то болела голова. Стала часто не принимать меня и устраивать истерики. На мои претензии, что мы договорились, когда я приду, в какой день, подруга заявила: «Бросай Тамару, ведь ты с ней не живешь». Я ответил, что больного человека не брошу, и что скажут мои дети.

Однажды, когда проходил днем через двор, меня остановили ее подружки и рассказали мне, что она хвасталась им, что специально не открывает мне дверь, доведет меня, что я брошу свою Тамару. «Как ты это терпишь?». Меня взорвало, что подруга совсем обнаглела и даже стала хвастаться им, что заставит бросить Тамару. На другой день я пришел к ней и сказал: «Моей ноги не будет больше у тебя, мало того что мне устраивала скандалы и требовала бросить Тамару, так и подружкам хвастаешься!».

Больше я к ней не заходил. Через год увидел ее на автобусной остановке. «Почему не заходишь, может, вспомним прошлое?». Я ответил: «Прошлого не вернешь, сама виновата». Больше я ее не видел, но ее уже нет, умерла. Если бы я бросил Тамару, также и подруга меня могла бросить, если бы я заболел.

Автор

Владимир Симаненок

Ветеран ВОВ, мемуарист, родился 22 апреля 1922 года в г. Красногвардейске, как в то время называлась Гатчина. Несмотря на то что Владимир Павлович был прикован к постели, он продолжал писать свои воспоминания. Ушёл 20 марта 2016года, не дождавшись своего «ленинского» дня рождения 22 апреля и любимого Дня Победы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *