Её стихи остались в сердце

Потери

…Она позвонила в редакцию из Волгограда.

Здесь, в Пудости жила её дочь Наташа, и мама периодически навещала свою уже ставшую взрослой девочку.

Предложенные Татьяной Ивановной Бариновой стихи о красоте Гатчинской, Пудостьской земли понравились.

Они завораживали своей мягкой лиричностью, образностью и как-то искренним теплом.

Потом Татьяна Ивановна появилась в редакции сама. Читать далее Её стихи остались в сердце

Размышления о человеческом достоинстве

Нас тогда словно подхватило вихрем! Мы с подругой, изучив расписание, почти раздумали ехать в Северную Пальмиру. Как вдруг объявили громогласно:

— Дополнительный поезд по маршруту Москва-Ленинград отправляется…

Можно свободно приобрести билеты! Читать далее Размышления о человеческом достоинстве

Подарок

podarok_1К кабинету шефа эта солидная по комплекции и возрасту женщина шагала вполне уверенно. Самая дипломатичная и покладистая, она недаром была бессменным профоргом. В доску свою её звали просто Раюня, а не по имени-отчеству, тепло и запросто. И не без оснований возлагали на её выносливые плечи все свои заботы, особенно не решаемые проблемы.

На сей раз разговор Раюне предстоял нелёгкий. Сомнения её втайне грызли. Не с того конца она начала. Процесс может пойти и не так, как захочется руководству. Она же знает, что без всяких экивоков он желает, чтобы инициатива исходила только от него, а ей надлежит лишь следить за исполнением. Знала, но поступила по совести, по-своему. Читать далее Подарок

Моя родословная

В семейных портретах – история
Много теперь позабыто
И временем запорошено.
Но оставшегося – в избытке.
Разного. Больше хорошего.
И я расскажу (не дословно)
Про дедов, отца и мать
Простую мою родословную
Ведь мы — никакая не знать.
Читать далее Моя родословная

Прекрасен их союз!

Наверное, никто из наставников детворы не станет отрицать, как важно, чтобы у нашей юной смены сложилось адекватное отношение не только к творчеству, но и к живому человеку – Пушкину. Хотя прийти к нему, преодолев многолетний барьер, нелегко. Тут нужен умный труд и талант родителей, воспитателей, педагогов. Хорошо, если вы семьей или классом побывали в Царском Селе, привезли живые впечатления о том, как ярка картина жизни класса, в котором посчастливилось учиться Александру Пушкину.
Но ведь не все это могут сделать. Но всем посильно совершать воображаемое путешествие по лицею, дворцам и паркам, любимым местам поэта, где с детских лет он возрастал «среди святых воспоминаний». Тут придется родителям или классным руководителям вооружится книгами типа «Жизнь Пушкина», «Друзья Пушкина» В.Кунина и «Прекрасен наш союз» Н. Эйдеммана, материалами краеведческими. Что-то расскажете, цитируя, что-то сами прочтут дети и прочувствуют с вашей помощью. И уж тогда можно взывать к их воображению.
Всем по снимкам известен бронзовый отрок, сидящий на скамейке сада, подперев рукою курчавую голову. Пусть представят теперь ребята, как тогда он, живой, превеселый, непоседливый, въехал в Царское Село с дядей – поэтом Василием Львовичем. В те времена острили про этот адрес: «Город Лицей на 59 градусе широты»!
«Милый лицейский народец», двадцати-тридцати лет, съезжался к флигелю Царскосельского дворца. Во время праздничной церемонии и экзаменов приглядывались друг к другу, своим наставникам – выдающимся людям того времени. Быстроглазого курчавого мальчика выделяют сразу. Уже потому, что он прочел и помнил то, о чем они и не слыхали. Но при этом и не думал важничать, заноситься. А это было сочтено добрым признаком. Одно он только непременно желал доказать, что мастер бегать, прыгать, бросать мячик. Соклассникам все годы общения приходилось удивляться тому, как Саша от неистовства, что кто-то переиграл его, резко переходил в иное состояние – в чтение и думы не по летам.
— Шуметь нельзя! – строго и сразу было сказано этим детям.
Но они, этот первый лицейский класс, прошумели с первого до последнего дня, вовсе «не подозревая в себе будущих столпов Отечества», как назвал их Куницин. Ему мыслилось так воспитать и образовать этих дворянских детей, чтобы они могли потом и наилучшим способом участвовать в управлении и просвещении России.
И вот они познакомились, одели синие мундиры, белые панталоны, треугольные шляпы. 19 октября 1911 года сели за карты И… Началось их время! Крепли их дружество, любовь, творчество. Прекрасным становился союз.
Режим новой жизни как будто жестче, чем было дома. Встают в шесть утра, по звонку. И сразу два часа занятий. И только в 9 утра чай с булкой. Отучаются от барской изнеженности! После всегда желанной часовой прогулки – два урока. Затем снова чай и прогулка, в любую погоду. После обеда из трех блюд – еще три урока. Опять чай и прогулка. Дополнительные занятия для отставших. Из наказаний – только «арест» в своей комнате. После ужина – разрядка в виде спортивных игр, развлечений, танцев, мяча и фехтования, просто отдыха.
Уроков, конечно, тьма, труда много, передышек мало, домой поехать нельзя. Родные изредка приезжают сами. Но им совсем неплохо вместе, этим мальчикам! У них много забав, общих интересов. Не пропускаются их дни рождения. Идут соревнования по иностранным языкам, во время которых рискует быть оштрафованным тот, кто заговорит по-русски. Часто литературные собрания, на которых составляется повесть, начатая одним, продолжается другим, третьим. Отличается Дельвиг, которого не захватишь врасплох, у него всегда наготове завязка, интрига, много фантазии. Даже Пушкин, уступая ему, пускается в хитрости. Конечно, его почитают мыслящим, но осуждают за неприлежность. Они стремятся к высшей справедливости. И сами выбирают из своей среды наиболее отличившихся.
Кто из них начал писать первым, неведомо, но напечатался первым Кюхельбекер, подстегнув к публикациям всю веселую стишистую среду, где блистали с Дельвигом и Яковлев, и Илличевский. Стоило Пушкину начать стих, его продолжал Илличевский, а на музыку тут же положил Корсаков. Но любили они друг друга не за достижения, а просто по-братски, хотя и восхищались друг другом, и разочаровывались любя, донимали, но тут же мирились.
Бывало, с Кюхельбекером доходили чуть ли не до дуэли. А, случайно встретившись при пересылке декабриста из одного места в другое, бросились обнимать друг друга. Пушкин не побоялся роковых последствий и до конца поддерживал сосланного.
Так же поступали позже и другие одноклассники. Александр Горчяков, князь, Рюрикович, франт, но такой, что чести не уронит, первым предложил помощь Ивану Пущину: вот тебе паспорт, корабль готов к отплытию. Но тот не мог по усвоенному в лицее закону дружества, не мог не разделить судьбу членов общества. Бывший староста класса, весельчак Яковлев и ставший знаменитым мореплавателем Матюшкин ухитрились переправить в Сибирь не только книги, мелочи, но и фортепьяно для талантливой дочери Пущина. Такие поступки, письма друзей грели, стихи Пушкина вдохновляли сосланных.
Примеры проявления высокого лицейского дружества неисчислимы. И говорить о них сегодня дома и в школе – значит правильно ориентировать наше юношество.
Но вернемся к тем дням, когда дружба зарождалась и крепла. Превыше всего лицеисты ценили душевное благородство, которым отличались многие, но особо – Антон Дельвиг, «милый Тося», хоть чуть ленивый, но талантливый. Вся жизнь его была прекрасной поэмой. Слова общего лицейского гимна написаны им. Стал одним из лучших российских издателей. Умер, расстроившись в очередной раз от цензурных угроз. Не ему лично, а Пушкину.
Оттачивали они свое слово, гражданскую мысль в дни лицейские. Через полвека после выпуска отыскали Яковлев с Матюшкиным свой рукописный журнал, где по-детски смело было напечатано: «Печатать позволяется. Цензор – барон Дельвиг. В типографии Данзаса» (вспомните, это тот самый Данзас, что вез Пушкина с дуэли, был его секундантом и находился с ним до последнего его вздоха). В этом журнале творения и рисунки многих из тридцати «чугунников». Так лицеисты себя называли, ибо до конца берегли чугунные кольца, которые им были вручены когда-то, у истоков учебы и дружбы.
Очень важно донести до сегодняшнего школьника все нюансы становления поэта и человека Пушкина. Ведь оно происходило в обстановке творческого соревнования. Кюхля появился в большой печати первым. Потом – другие. Артистический Яковлев проявил свои дарования на пути к тому, чтобы стать издателем. И всю жизнь помогал Пушкину. А Пушкин, похоже, не торопился, был к себе требователен, как и Иван Малиновский, сын директора лицея, который не был честолюбив, но звал всех к общей пользе. Так у всех одноклассников крепли как и демократические начала, так и чувство собственного достоинства. Когда по окончании лицея решалось, кому золотая медаль, ребята единогласно выбрали Вальховского, сына бедного гусара из-под Полтавы, поступившего без протекции. Пушкин не возражал, идя восемнадцатым. Отвергая всякую табель о рангах, они острили:
Кто тут первый, кто последний,
Все нули, все нули…
Но, шутя, знали свое место и письма друг другу подписывали лицейскими номерами. Чувство справедливости всегда побеждало в них. Но успеху каждого радовались от души, как было и в тот яркий день, когда Пушкин на экзамене читал стихи перед поэтом Державиным. Старик сказал потом другу своему, С. Аксакову, что этот юноша «еще в лицее перещеголял всех поэтов». А Жуковский с Вяземским поражались:
— Рассуждает, как тридцатилетний!
А лицеисты это давно заметили, интуитивно, что он всех перерастет, «будущий гигант». А пока называли весело егозой, французом, помесью тигра с обезьяной. У них никто не оставался без меткого прозвища: были в классе Паяс, Лиса, Крот, Франт, Суворочка. Ивана Пущина звали Большой Жанно, будущего адмирала Матюшкина – «плыть хочется». Вольные, удалые, горластые, мальчишки рано взрослели после победы в войне 1812 года. Это было время высоких идеалов. Кюхельбекер так о них сказал:
Лицейские, ермоловцы, поэты…
И мы сейчас понимаем, что не вдруг родилась наша великая русская литература. Началось с ориентира на высокие чувства, большие дела, стремления жертвовать на алтарь Отечества. Но надо, чтоб было чем жертвовать! И лицеисты активно приобретали богатство знаний, оттачивали свои умения и дарования. Вот хоть пример Вольховского, которому трудно далась его золотая медаль. Он мог в минимум времени выполнить максимум дел. Поставит в укромном месте стул, тренирует на нем кавалеристскую посадку, наблюдая издали приемы гусарского полка, и одновременно учит уроки. Нажимает на гимнастику потому, что пришел в лицей слабосильным. Во время выполнения устных заданий носит на плечах тяжелые словари. Наберет в рот камней и исправляет дикцию. К совершенству стремился, как спартанец. Для ребят – это живой и благой пример. Хотя они и шутили в стихах:
Суворов наш
— Ура! Марш, марш, —
Кричит верхом на стуле.
Промелькнули 2060 лицейских дней. Спели хором прощальную песню на слова Дельвига:
«Шесть лет промчались,
Как мечтания…»
И «чугунки» поклялись, обнявшись на разлуку, встречаться 19 октября каждого года. Свято выполняли клятву. Лицейский дух пронесли через всю жизнь, помнили «Отечество нам Царское Село!». При встречах отмечают дружбу серебряную, золотую. Когда кого-то теряют, держатся еще плотнее. Переписываются, помогают друг другу, как родные. Не чванятся, не чинятся, хоть среди них уже есть посланники, министры, люди известные. Вся их жизнь согрета «лучом лицейских ясных дней». Гордятся Пушкиным и мысом Матюшкина. Приказывают беречь друг друга и сокрушаются о том последнем, кому под старость «день лицея торжествовать придется одному».
По инициативе Матюшкина начинается всероссийский сбор средств на памятник Пушкину. Кому ему придется увидеть? Сергею Комовскому, Лисичке. Его пригласили на обсуждение проекта, представленного скульптором Опекушиным. Странно был Лисичке видеть в бронзе того, с кем шалил и проказничал. В грустной, поникшей фигуре он не увидел «никакого восторженного нашего поэта». Он один присутствует на открытие монумента. Видит всех взрослых детей Пушкина, слышит знаменитые речи Тургенева, Достоевского. В том же году уходит и он сам.
А день лицея 19 октября 1883 приходится одному встречать А.М. Горчакову, знаменитому русскому «железному канцлеру». К сожалению, по болезни он мог быть рядом с Сергеем Комовским на открытии памятника. И, выходит, именно к Александру Горчакову обращены слова Александра Пушкина:
Пускай же он с отрадой, хоть печальный,
Тогда сей день за чашей проведет…
И вспомнит нас и дни соединений…
Поверьте, из такой беседы перед экскурсией в Царское Село или воображаемой экскурсии ваши юные собеседники, слушатели, соавторы поймут, что то был класс, как класс, мальчишки, как мальчишки, как вы да я, как целый свет. Но задумаются, почему из них вышли именно поэты, министры, канцлеры, офицеры, неугомонные искатели, мореплаватели, лучшие люди своего времени. Почему они и сегодня – легенда, народное предание, «наше все», почему память о них жива сотни лет? Да потому, что без них, из дружбы, шуток и похвал, не был бы нашего первейшего поэта. А без него, без его бессмертия, которым он так щедро поделился с соклассниками, мы бы, может, гораздо меньше знали и о них, его современниках.

Быль. Вечер.

Добрый день, Никита Михайлович!

Очень мне жаль, что нити моего общения с Вами оборвались из-за нашего переезда из Гатчины в Большое Рейзино.

Я уже не хожу. Меня втащили сюда, чтобы уже не вытаскивать до итога.

Спасибо за все-все! Будьте здоровы и счастливы!

Ваша Р.И.

Быль. Вечер.

Обычный летний день для жителей большого дома у въезда в Гатчину. Вечереет. На скамейке у подъезда лысоватый мужчина. Скорее всего он во хмелю. Уныло взывает к верхнему балкону и окну:

— Оксана, Оксана! Любимая моя!

Подождав несостоявшегося отклика, повторяет опять, но с другим порядком слов:

— Моя любимая Оксана!

Та же по смыслу фраза, с неожиданным чередованием эпитетов, звучит через каждые 5-10 минут. Удивительно, что этот зануда, в душе еще и поэт. И душа эта, как эха, ждет отклика. Но терпению есть предел, и звучание усиливается, суровеет.

Лопается терпение и у жильцов, терпящих жару и невозможность поехать на дачу. Кто-то взрывается первым:

— Чего тебе надо? Чего орешь? Кто эта Оксана?!

Ответ незамедлителен, и он потрясает:

— Это моя жена! Любимая! И она знает, что я иду дежурить в ночь, и не дала мне полотенце. И я хочу, чтобы она бросила его мне в окно.

Стемнело уже настолько, что не видно было, состоялся ли полет полотенца. Наверное, ушел лысоватый с ним или без него на дежурство. И дом, уже не тревожась, опоздал ли сосед на работу, тоже угомонился.

Родители приглашают!

Когда я по выходным дням наблюдаю, как известный телеведущий приглашает к беседе известных людей, непременно вспоминаю, как сама побывала у него дома много-премного лет назад.

…Война. Заснеженный сибирский город. Школа на самом берегу реки Туры. Обычный второй класс с необыкновенным составом ребят. Местных меньше, чем эвакуированных. На передних партах — все из блокадного Ленинграда. Худые, бледные, прозрачные, как неживые. На предпоследней парте — москвич Боря, довольно бодрый. С ним рядом — я, прибывшая из шахтерского Донецка, на тот момент прославившаяся проектом помощи фронтовикам. Идея-то носилась в воздухе, рождаясь во многих хитроумных головках, но я ее предложила конкретно: открыть рукодельный кружок и изготавливать (с родительской помощью, конечно) для посылок бойцам варежки, носки и кисеты. Вязали бабушки. А мы шили. Большой лоскут превращался в мешочек, стягивавшийся шнурком. Его набивали родители табаком, курительной и писчей бумагой. Карандаш никак не скрывался в мешочках, и мы придумали надеть на его мордашку с колпачком. Вышел такой пузатенький колобкообразный клоун:

бойцам он очень нравился. И они, раз заполучив такой подарок, никогда с ним не расставались. Откуда я знаю? Да оттуда! Бывают на свете чудеса!

Помню, вскоре после Победы, мы со всем классам (уже на Украине!) отправились с концертом в госпиталь. Все певуньи и плясуны отличились. От наших песен раненые прослезились. Один, смахнув слезу, полез в карман и… достал кисет, став соображать самокрутку.

— Это же кисет! — вскрикнула я, — мой кисет!

— Нет, — осерчал хозяин, — мой! Всю войну со мной!

Меня оттаскивали медсестры, а я все вопрошала, был ли карандаш и письмо.

Карандаш, конечно, исписался до размеров огрызка. А о письме боец ничего не знал.

— Не догадались? — удивилась я, — Вот там, в колпачке она должна быть, моя записочка!

Вещдок был добыт, и мне прочли послание из той сибирской заснеженной поры: «Дорогой боец! Наш рукодельный кружок изготовил уже много таких посылок на фронт. Надеемся, что они вас согреют. Мы с вами до самой победы! Второй «А» школы №9 г. Тюмени».

Эту радость обратной связи я испытала гораздо позже. А тогда. Сидя рядом с насмешливым московским мальчишкой, не признававшим серьезности нашего рукоделия, я чувствовала себя несколько даже обиженной. И так бы осталась им непризнанной, если бы не (опять же!) случай.

Вертелся-крутился мой сосед на парте (старой, щербатой) да и порвал брюки. Лоскут повис. Образовалась такая дырища, что без насмешек тут бы не обошлось! Но я, человек запасливый, достала иглу, нитки. И так аккуратно все приладила, что ребята и не заметили ничего.

А дома у Бори случай этот вырос чуть ли не в героический мой подвиг. И он, что называется, с прискорбием доложил мне:

— Признали тебя мои родители! Приглашают к обеду.

Как отказаться от званого обеда, когда даже на Новый год в школе ломтик черного черствого хлеба был слаще шоколадки?! Я не шла, а летела. А он едва поспевал за мной. Не помню, что ела и правильно ли держала вилку. Но отметила, что обед был на скатерти, среди груды нерасчехленных вещей, тоже ждавших победы и возвращения домой. Обед для меня! И лучшего приема в моей жизни больше никогда не было!

Внук открывает мир

Сам стал брать в руки книжки и подолгу их рассматривает. А мы радостно «отлучаемся» для своих дел. Вдруг однажды слышим:

— Что это за книжка? Тут не по-русски.

Оказалось, что это нотная тетрадь.

* * *

Появилась, кажется, тяга к труду физическому. Когда мы в очередной раз совершили визит к моим друзьям, хозяин дал Илье возможность поработать. И нам потихоньку — посмотреть. Сцена была уморительная!

Чуть присев, покраснев от натуги, вспотев и пустив сладкую слюну, трёхлетний малыш держал молоток и усердно колотил им по гвоздю, зажатому в тисочках. Я даже простила хозяину столь опасную затею, увидев внука в состоянии неописуемого восторга.

Орал, уходя, не отдавал молоток. А когда дома расспрашивали, каково это — работать, пояснил вполне откровенно:

— И попка дрожала, и мозги тряслись!

* * *

Очень хочет стать «взрослым дядей». Сшили ему брючки, похвалил их или нас:

— Хорошо! Как у дяди.

Присаживается со спичкой, якобы покурить, все сердятся, отнимают палочку, вопрошают, зачем ему это. 

— Курю, потому что мужчина и мудрец! — отвечает.

Но когда сказали, что в новых брюках он пойдет в детсад, а там курящих не принимают, сам швырнул спичку и отрезал:

— Всё! Бросил курить!

Потом посмотрел на себя в зеркало и удовлетворённо заключил:

— Ничего! Вполне симпатичный!

* * *

Долгим очарование детсадом не было. Довольно скоро утром сообщил о внезапном недуге:

— Глазки уже открылись, а встать никак не могут!

* * *

Стал привыкать, говорит «мой садик». Но становится каким-то инкубаторским. Опечален!

— Меня обозвали «умником».

Бодро ест вечером. Мы недоумеваем, что ли ужина не было. Отвечает:

— Не успел. Меня воспитывали!

И вдруг моляще запросился на нашу прогулку:

— Дай лапку, бабушка! И пойдём по нашей тропке к стадиону! Или даже полетим в небо. Вот оно как поднялось высоко, пока я был в детсадике.

* * *

Стал настоящим собирателем слов. Новыми любуется. Потом их не забывает. Но нас беспокоит, что с улицы он приносим много словесного мусора. Увещеваем, объясняем. Когда он игнорирует все, пытаемся взять шуткой. Но и тут он находчив.

— Ты хороший или шкода? — спрашиваю.

— Я хороший шкода!

* * *

Понравилась ему наша «охота» со шваброй на паука. Он браво кричал:

— Будем брать.

В итоге битвы выяснилось, что паука и след простыл.

— Ищите! — командует. — Протрите глаз!

* * *

Растёт интерес к людям и к тому, чем они заняты. Спрашивает о соседях:

— Это красивая тётя? Умелая? А дядя хороший? Не дурак?

Напряженные, сопереживательные вопросы к маме.

— Это ты, мама, намазюкала? — спрашивает он о портрете «лексикой» самой художницы. — Понесёшь в музей, на выставку или будешь мазать-красить до победы?!

Во всё вкладывает много страсти, брянчит ли на балалайке, растягивает ли гармошку. Притопывает и призывает:

— Тоже топай, кричи про барышню. Давай, давай! И я пляшу.

Когда получил в подарок пластиковый трактор, благодарностью он просто фонтанировал:

— Отличный трактор! Он же может быть мотоциклом. Это лучший подарок!

А когда в выходной день мы странствовали по ВДНХ, он сразу усмотрел площадку с сельхозмашинами и возопил:

— Посади же меня, наконец, за настоящий руль!

Когда снова поехали на ВДНХ, продолжая наши экскурсы в большой мир, его нельзя было уже оторвать от самолёта. Гладил крылья, заглядывал в кабину. А я торопила, чтоб не опоздать к автобусу. Однако автобус подкатил к остановке довольно быстро. И внук благодарно под общий смех ожидающих похвалил водителя и машину разом:

— Какой уважительный автобус! Не заставил нас долго ждать!

* * *

Стал критичен. Увидел дядю Толю с папиросой — тоном бабушки укорил:

— Брось курить! Это вредно и некрасиво!

* * *

Научился хитрить и настраивать на своём.

Мама хочет его скорее домой загнать и предлагает игру:

— Я паровозик, ты — вагончик. Куда паровоз — туда и вагон! Я начинаю движение: «чух-чух, чух-чух»…

Оглянулась, а он на месте стоит и снисходительно разрешает:

— Ты чухай-чухай, иди домой, а я тут ещё побуду.

* * *

Увидел на телеэкране заставку: земной шар в параллелях и меридианах. Спрашивает маму: «Что это?».

— Наша земля. Мы на ней живём.

Потопал по полу ногой, но не как всегда, а будто по округлой поверхности, и спросил поражённо:

— По этой земле, по шарику мы и ходим?

* * *

Не любит, когда его отстраняют от взрослых гостей, особенно если это новые люди. Ему бы, по-хорошему, спать надо — заметил кто-то. Он парирует:

— По-человечески и по-хорошему мне уже и вставать пора!

Когда гости заторопились и ушли, он взглянул на стол и «задним числом» укорил:

— Всё съели. Один мусор остался…

* * *

Бывает и самокритичен. Часто болея ангиной, всё же затягивает свои прогулки. Но потом признаёт:

— Если ребёнку потакать, он никогда не вылечится…

* * *

Кстати, с прогулками всегда проблемы: то взрослые заняты, то погода не та.

Он упорно настаивает. Прабабушка отнекивается:

— Пока холодно. Подождём.

Откликаюсь вдруг я:

— Пойдём со мной!

— А что, улица так быстро потеплела?

Летом диалоги не менее примечательны:

— Вот спадёт жара, и я его поведу, — обещает мама.

— Вот нога отпустит, мы и пойдём, — уступает прабабушка.

— Да, с мальчиком надо что-то решать, — заключает наш герой, — на улицу-то всё равно надо!

* * *

Ответы его всегда неожиданны. Разбаловались мы с ним как-то, и я шутя совсем как колобку говорю:

— Я тебя съем!

— Не ешь меня, — отвечает. — У меня штанишки грязноваты.

— А мы тебя сейчас отмоем, со штанишками…

— Нет, нет — всерьёз останавливает он меня. — Я лучше в тебя через глаза войду!

Смотрит на меня как гипнотизёр… И вдруг:

— Нет, не получится! Я могу споткнуться о твой лоб!

* * *

Очень стал задумываться о мере человеческих отношений. Много задаёт вопросов. Например:

— Мы с тобой дружим, бабушка?

— Да!

— А почему мы дружим не каждый день?

Гости у нас — Дима с родителями, из другого города. Они очень привязались друг к другу, всё делили пополам. Кто-то из взрослых спросил, не дерутся ли они, умеют ли дать сдачи. И Дима ответил:

— А где же её взять, сдачу?

Все смеялись. Больше других Илья. А когда уехали, он загрустил:

— Тяжело, грустно без друга…

* * *

Илье четвёртый год. А его рассказы образны. Любит сочинять, досочинять сказки:

— Я видел сон. Ко мне из ночи, из темноты пришли злые волки. Разбойники меня спасли, а сами не спаслись. Их съела Лиса. Она и на меня напала. Но я быстро проснулся.

Может живописать воображаемую охоту:

— Был на охоте за забором. Но крупной дичи не было. Так, мелочь. Ни тебе зайца, ни кабана…

Любит моё чтение былин и часто врывается в повествование:

— Подожди, Соловей-разбойник. Вот Илья, то есть я, поем борща, попью кваску, наберусь силушки и побью тебя палицей. Да и поскачу в Киев-град на твоём коне.

А то и Пушкину подражает, когда готовить отповедь прабабушке:

— Пуще прежнего бранится вздорная старуха, не даёт Илюхе покою… 

Обиженная бабушка останавливает его, идущего в ванную комнату к маме жаловаться:

— Нехорошо заглядывать! Оставь маму в покое.

После временного затишья уже бабушка интересуется, куда так надолго пропала мама. Внук парирует:

— Она осталась в покое!

* * *

Слышит много тревожных разговоров от соседей про проводы в армию.

— А если я с тобой пойду служить? — спрашиваю его почти серьёзно.

— Бабушек там не бывает! Солдат на посту один!

— Ну, телефонисткой, медсестрой…

— Ладно, — снизошёл. Собирайся!

Но, подумав, остановил:

— Нет, жди дома! Солдат идёт один.

* * *

Прячет какую-то коробочку. Заверяет, что в ней чудеса. Предлагаю открыть и подсмотреть.

— Нет не коробочку надо, а чудеса открывать. Это трудно!

* * *

Прогулки наши всё длительнее. Это уже походы на простор, с привалами. Подкрепимся чаем, бутербродом и смотрим уже не на землю, а в небо, следим за облаками. Угадываем, какие из них похожи на дождевые. Он даёт всем названия:

— Лёгкие, тяжёлые, рваные…

Переключаем внимание на ручей. Он определяет его музыку:

— Журчит, поёт…

А потом снова — к небу:

— Давай ещё облака посчитаем и поназываем, а то они растают. 

На обратном пути просит пройти мимо фонтанов и радуется новым словам:

— Мы идём с тобой к фонтанам, значит мы кто? Мы фонтанёры. Нет, — подумав, уточняет: — Мы фантазёры!

Я радуюсь находкам и поощрительно глажу по головке, но «против шерстки» и приговариваю:

— Ты колючий, как ёжик!

— Да?! Значит, сперва я был ёжиком. Вот бы ушки такие и рыльце, чтобы хрюкнуть радостно!

* * *

Научился любезничать. Похвалил меня за завтрак. Заодно отметил:

— Кажется, сегодня мой день. Ты говорила, что по вторникам меня любишь и поэтому у тебя новые халатик и кудряшки? Где ты их взяла?

— В парикмахерской!

— А почему ты мне парикмахерскую дома устраиваешь?!

* * *

Делает уже очень глубокие выводы из своих наблюдений:

— У бабы Фроси папы давно нет, у бабы Раи и мамы тоже умерли! И я решил: буду вам всем папой!

— ???

Не бойтесь! Я буду заботливым папой!

* * *

Голосом комментатора шахматной игры:

— Один выставлял, выставлял лишние пешки. А другой сыграл ни для чего!

* * *

Стал распределять роли для домашнего спектакля. И назначил самую старенькую бабулю Мальвиной. И пояснил:

— Она ведь тоже заставляет мыть руки и чистить зубы!

— А я тогда папа Карло?

— Нет, ты баба Карла!

* * *

Всегда расспрашиваем, как идёт жизнь в детском саду.

— Ну, как. Снимаешь верхнюю одежду, обувь. Идёшь в группу — там и начинается вся наша история.

А тебя что интересует в ней?

— Есть же у тебя друг, он чуть больше, чуть старше…

— Нет, он полубольше, полустарше.

— Ты, чувствую, не в духе, недоволен, что я за тобой пришла?

— Да, я ждал маму. Душа никак не могла дождаться. А за некоторыми даже папы приходят!

* * *

Сочувственно прислушивается к причитаниям бабы Фроси:

— Старость давит, гнёт в три погибели, старость мучит…

— Открываем двери! — не выдерживает Илюшка.

— Зачем?!

— Старость выгонять будем!

* * *

Пришли в семью моих старых друзей. Хозяйка ушла на кухню готовить чай. А Илья солидно устроился для беседы с хозяином. Сразу огорошил того, далёкого от спорта, вопросом:

— Как ты относишься, деда, к хоккею?

Тот растерялся, бормочет, что он болельщик неважный.

— Вот почему у вас гантели спрятаны!

Хозяин пытается поднять свой авторитет и пересказывает сцену из «Жестокого века», которую, по-видимому, только что прочёл.

Это необычайно впечатлило мальчика. Дома он сделал тюрбан из бабушкиного платка, воссел на коврик по-турецки. Опустил уголки губ и неестественно сузил глаза.

— Что с тобой? — спросила мама.

— Не видишь что ли? Я потомок Чингисхана!

* * *

Наша гостья из другого города в свободные минуты баловала Илью чтением. После её отъезда, указывая на шеститомник Пушкина, он с упрёком сказал:

— Тут же всегда жили-были стихи и детские сказки про Салтана, про Балду! А я и не знал! Что у нас есть сам Пушкин, вы тоже не знали?

Мы были сражены. Полагали, что ещё не пришло время для такого чтения. А зря!

* * *

Как-то поработал у нас всерьёз дядя Толя, разрешивший Илье подавать ему из ящика инструменты. После чего мальчик решил:

— Пойду на завод работать дядей Толей.

Одновременно потеплел к его дочери и своей сестре Кате. Стали они вместе дружно играть. Мне показалась игра страшноватой. Он снимал со стеллажей стопы книг и укладывал их возле дивана, на котором в эффектной позе возлежала Катя и произносила:

— Работай! Иди далеко и неси много!

Мне она дала более точное объяснение:

— Это мы играем в харошаю семью!

* * *

Но Илье больше нравится играть со мной. По вечерам итожит дни отдыха:

— Хороший у нас был день, правда? Не болели. Не только пили-ели. А гимнастику делали, в поход ходили, читали-рисовали. Давай еще побеседуем!

— Давай! Скажи, откуда взялся этот бородатый гномик?

— Он жил сперва в книжке. Пришёл к нам из сказки. Или из мультфильма. Не с тротуара же!

— Зачем ему колпачок?

— Лысинку прикрывает!

— А какие смешные тапки у него…

— Но тогда же сапог не было!

— Это когда же — тогда?

— Он же из прошлого! Давно живёт.

— А где мог родиться? У кого?

— Ну… Это знают только его родители. Если и они захотят сделать тебе приятное, то тоже придут из сказки и всё сами расскажут.

* * *

Бывает, приходит из садика полный впечатлений и сразу предлагает:

— Ну, спрашивай! Скорей!

А если нелады, вопросов избегает…

* * *

Полюбил позировать для маминых картин. Плескался, например, в ванне, а работа эта попала на выставку и в каталог. Считает себя как-то причастным к успеху. И уже на прогулках, похоже, вписывает себя в тот или иной пейзаж. Показывает мне с аппетитом:

— Смотри: какое приволье. А вот не ручей, а будто водопад. А вот это дупло — пусть будет вход в пещеру. Мама может меня поставить у этого входа и рисовать. Долго так простоит — и порисует. Я люблю, когда она на меня смотрит…

* * *

Утром побежал к маме и произнёс:

«Я большом кораблю

Дам название «Мама»!»

Потом — ко мне, под одеяло, и шепчет:

«Я с бабушкой моей

Дружу давным-давно:

Она во всех затеях

Со мною заодно!»

Это был его подарок к 8 Марта. Так посоветовали в садике. Очень нам пришёлся по сердцу этот сюрприз. Потом показал нам рисунок с множеством цветных кусочков. Пожаловался:

— Сказали, что название «Демонстрация» не подходит…

— Отчего же? — удивилась мама. — Тут же за воздушными шарами и людей не видно! Молодец, юный абстракционист!

* * *

Впервые мальчик побывал в драмтеатре, увидел Белоснежку с её гномами. Пристально во всё вглядывался и заключил:

— Мне нравится театр!

А ведь совсем недавно, когда в оперном нам вместо «Пети и Волка» предложили рок, «Маугли», он поторопил нас с уходом, заявив:

— Сюда я больше не пойду! Лучше в цирк!

* * *

Стал без всяких просьб сообщать обо всём новом, что происходило в детсадике. Довольно обстоятельно передаёт суть беседы с воспитательницей. Свои ответы — что значит жить дружно?

— Это значит, что никто не ссорится и все друг друга награждают дружеством!

— Если бы к нам вдруг пришёл в гости космонавт?

— Я бы побежал навстречу такому гостю, взял за руку, повёл к книжному шкафу и показал, что у нас есть хорошие книги о Юрии Гагарине и других космонавтах.

* * *

Любит бывать на природе. Чувствует её. Личико всегда радостное на прогулках, светлое, глаза доверчивые. Поёт и ликует. Считает, слагая и вычитая. Сочиняет. Вчера черепаху нашли, а сегодня он её вернул на волю:

— Тут ей лучше. Пусть разговаривает с листьями, ручьём!

Продолжает быть критичным. Вернулись с мамой из театра, где смотрели «Морозко». Он пересчитал все огрехи.

— На сцене Морозко ведь ничего не дал падчерице. Почему? Я точно помню, что в сказке он её одарил.

* * *

Мама на время уехала. Он скучает. Потерял аппетит, весёлость. Мы уговариваем на время отвлечься от грустных мыслей. Он вроде соглашается, но:

— Но не совсем же! Не до забыть?! Она, может, заболела, заблудилась, а я тут «ла-ла-ла» выходит?

* * *

Была забавная сцена. Мама примеряла красные шорты. Он, влетев в комнату, мгновенно среагировал:

— Ты их быку выставишь? Зачем?

Оказалось. Он видел мультфильм-иронию о тореадоре, пустившем в ход вместо красной тряпки семейные трусы. 

Когда мы собрались на прогулку, он сменил свои яркие шорты на синие, пояснив мне:

— Так спокойнее! Вдруг и мы с тобой быка встретим…

* * *

Илье исполнилось пять лет. Получил в подарок «Тетрадь дошкольника», будет тренироваться в письме, счёте, рисовании. Вечером сообщил:

— В садике меня поздравили и перевели в старшую группу. Я взрослый!

Мальчик действительно взрослеет. Сам включает проигрыватель, слушает сказки. И просто музыку. Подолгу. А мы наблюдаем за ним. По-мужски ладненький, головастый (во всех смыслах!). Хороша шапочка золотистых волос. А глаза… Про них одна моя знакомая сказала: «Неземные, как у пришельца!» Большие, тёмные, бархатные, падающие в стороны и вниз — длинные. Поведение — то углублённое в себя, то страстно-буйное. Дома у него друг, Кузя Царапкин. Но царапает он мальчика чисто символически. Для кота у Ильи даже голос особенный, ласковый. А у того — взаимное мурчание (вместо рычания — к другим). Они всегда рядом сидят на ковре и «играют» в шахматы. Оба отважно двигают фигуры на доске. 

Недавно Илья сочинил сказку про своего друга и попросил меня записать:

— Жили-были мы. Однажды у нас появился котёнок. Когда-то у него была храбрая мама: защищала его, бросаясь даже на собаку. Теперь он подрос и сам бросается на бабушку, кусает её за пятки. Мы его даже переназвали из Царапкина в Кусакина. А на улице он боится всего: машин, людей, всякого шума. Но постепенно перестаёт бояться.

* * *

Илюша жил в большом беспокойстве без мамы, которую пригласили на Всесоюзный молодёжный пленэр. Плохо спал, лихорадочно зачёркивал дни в календаре. Считал, сколько же до встречи.

Мама привезла ему костюмчик, якобы от фирмы «Адидас». И мальчик, нарядившись, тут же исчез. Убежал во двор хвастаться. Нет его и нет. Пошли искать. Стоит в самом центре детского рынка. Вернее, бартера. Погода — прохладная, а он — голый. В кулачке зажаты заклады тех, кто примеряет за кустами костюмчик. Нам объясняет:

— Ты, мама, принесла мне радость. А я — им. Они мне — ещё!

И показывает на ладони значки и медальки, которые предстоит вернуть:

— Их же дали на подержание!

Вернулись. Лечились. Костюмчик постирала. Но он, разошедшись по швам, уже никуда не годился.

* * *

Любит порассуждать, пофантазировать. Сидит, скажем, в песочнице, где все лепят «пирожки», а он пересыпает с ладошки в ладошку песок и говорит:

— Вот если всё на земле запустить, она и превратится в песок. В пустыню. Людям бы надо хоть чуть больше стараться всё уберечь. Да разве их заставить?

Я подыгрываю ему, предлагаю варианты поведения. Он оживляется. Тоже строит планы. Но потом прерывает себя же:

— Да слишком много всего надо, сил не хватит. Буду думать!

* * *

Разрешила ему складывать книжки и игрушки по своему усмотрению. Он прямо захлебнулся от запаха свободы. Часто на любое наше задание откликается так:

— Как вы советуете или по своему усмотрению?

* * *

На прогулке вдруг спрашивает:

— Ты знаешь песни петровского времени?

Я обижаюсь, что меня считают такой древней.

— Ну, помнишь, ты хотела приготовить из мёда петровский квас!

— Да, это из кулинарной книги рецепт. А при чём тут песни?

— Я думал, к рецепту и песни прилагаются. Попьют люди квасу — и запоют. Про время Петра I.

* * *

Повела Илью в «Детский мир» и взяла с него слово, что он будет сдержанным. Он и вправду сперва только и твердил:

— Мотоцикл! Но это дорого… Велосипед? Нет, он великоват.

И вдруг на весь магазин:

— А вот это берём. И всё тут! 

Это относилось к индейцам и маленькому экрану для слайдов.

Для сестрёнки приглядел большую куклу, отметив «настоящие» волосы и глаза, как алмазы.

— Это кукла наследника Тутти! — провозгласил он и долго искал повод, чтобы не сразу отдать подарок по назначению.

* * *

Всё чаще дома разговоры о том, что наш мальчик пойдёт в нулевой класс. Он уже и сам рисует себя таким, каким станет в ту пору:

— Сам выношу мусор, сам хожу в магазин. Учиться буду ровно, а не так, чтобы то два, то пять… Дневник прятать не стану, о плохом сам скажу. Это лучше, чем подыскивать враньё.

* * *

У мамы-художницы выставки, успех. И он тянется к карандашу, фломастеру, акварели. Нарисовал какой-то жемчужный дворец, под Чюрлёниса с юмором — о людях. Красивое видит в природе, одежде. Захотел изобразить красивый бант сестры.

— Он у неё, как торт кремовый, с цветными слойками!

* * *

Не раз его подводила открытость. Стал осторожничать, не доверять. Даже коту:

— Что ластишься? Лапкой гладишь, гладишь, а потом и тянешь…

* * *

Перед нулевым классом решили дать опробовать себя Илье в английском и музыке. Вчера состоялся первый урок. Ждали его с нетерпением. Он ворвался в дом вихрем:

— Хотите послушать песенку-лесенку?

Взбодренный нашей солидарностью, он принял позу: установил ладошку на уровне подбородка. Вытянув его, стал «расти» лесенкой.

— Я иду вверх, — совсем высоким голосом воспарил он, отмечая ладошкой ступени.

— Я иду вниз, — понизил голос, изображая спуск ступеней.

Открывает крышку пианино, ставит на клавиши пальчики:

— Вот так надо — яблочком!

Мама, уже «проходившая» это, одобряет. И следит, правильно ли показывает скрипичный знак и ножки.

* * *

Неожиданно и одновременно мы с внуком заболели. Лежим. Он ищет, что бы я ему почитала. Натыкается на музыкальный словарь-справочник. И требует именно его, а не что-то другое, читать. Осваиваем понятия адажио, аллегро, антракт и т.д. Заставляет даже петь гимн. За это я требую особую цену — помассировать мне спину. Посомневавшись, он решает:

— Сделаем так. Возьмём твои иголки (инлихатор) и будем этим давить на спину. Вот идём медленно, нежно — это адажио? Посильнее и быстрее — аллегро! Ударяю окончательно — аккорд!

Я несказанно рада и лечению, и учению. Прошу его повторить. А у него ручки устали и он отказывает:

— Всё, — говорит, — антракт!

* * *

Собираем гербарий, т.к. этого в школе скоро потребуют. Получается неплохой. Приклеили даже саранчу, которую откопали в песочнице. А она вдруг ожила, зашевелилась. Он ликовал, но полуиспуганно:

— Небывалый гербарий! Живой!

* * *

На прогулке, когда собирали жёлтые листья, опять затребовал исполнить гимн. Мне никак не пелось, и я чуть углубилась в историю и заплуталась в ней. Он утешил:

— Я всё понял!

— Что именно?

— Вся сила царей в народе! Если народу хорошо, он царю гимны поёт.

Я просто немею. А он накаляется:

— Если народ подразозлить, он наподдаст царю. Ему, бессильному — нет гимнов. Он уже поёт Марсельезу.

* * *

На прощание в детском саду старшей группе устроили экскурсию. Мы не возражали — пусть узнает и это! Вечером нам был презентован рассказ, и мы не знали, сколько в нём правды, вернее, есть ли она рядом с фантазией.

— Мы были у профессора в его дворце с круглыми светильниками. Всё, что у него есть, привезено из тех краёв, где поклоняются не богу и золоту, а пластмассе. А уж её меняй на что угодно…

* * *

Совершаем прогулки, наверное, последние перед сентябрём. Он уже знает все тропы и ведёт меня сам по новым. По дороге то и дело сочиняет, даже напевает:

Мы с бабушкой моею

Шагаем по аллее…

— Нет, вот так лучше:

Сидим мы с бабушкой моей,

А рядом тащит муравей…

— Нет, что он может тащить?!

Это уже творческий процесс. Но прогулки всё меньше радуют мальчика. Наш простор сужается, подобно шагреневой коже. Мы то и дело упираемся в заборы частников. Земля продана. И малыш вдруг решает:

— Нам надо скорее расти и с этим как-то бороться.

* * *

Окончились занятия в воскресной школе, где Илья учился петь, танцевать, рисовать. Был заключительный мини-спектакль на английском языке. Илья хорошо сыграл мудрого муравья. 

Возвращаясь домой, сказал:

— А теперь я уже хочу в настоящую школу!

* * *

Долго я всё это записывала, как ценные бусинки на нить низала. Из отдельных штришков вырисовывался характер. Всегда видно было, что ещё надо шлифовать, какие развивать задатки. Вела и к цели моя ниточка наблюдений и влияний. Хотелось лучшего. А оно само не приходит. Семья делала вклады. Это давало всходы. Илья выбрал свою стезю. Окончил школу с медалью. Стал художником-графиком. Потом дизайнером по рекламе. Мы дружим.

Разочаровал

До возвращения  Алексея с работы я, приготовив ужин, торопилась к телеэкрану. Сделалась настоящей болельщицей на старости лет, а как же! Такой поистине жаркий лед! И больше всех переживала за те пары, где ведущим был Повилас. Такой гибкий, изящный и рыцарски относящийся к партнершам.

На этот раз его партнершу назвали Агнией. Я сразу не придала значения. А потом откуда-то из глубины памяти всплыло до боли знакомое имя. Агния, Агнешка! Где и когда я знала человека, которого так ласково называли?

Сижу, мучаюсь, вглядываюсь в лицо и фигуру конькобежки. Нет, не напоминает она как будто никого.

Но само имя не дает покоя. И вдруг будто голос услышала, насмешливый такой:

— Агнешка! Собирай-ка чемодан! Поедешь в Москву с Алешкой?! Бабушка уже увозит его из Вильнюса.

Да, да когда мы гостили у друзей, муж моей институтской подруги Гали, большой юморист, не давал покоя намеками моему внуку. Хотя дети во дворе вполне с пониманием относились к дружбе Алешки и Агнешки. Они, то взявшись за руки шли к качелям, то сидели в песочнице. Он раскачивал качели, а она взлетала в пышном ярком сарафанчике, как бабочка.

 Однажды Алешка не вернулся вовремя с прогулки. Вечерело. Галя с Колей бросились искать. Как давние жители города, они знали все возможные закоулки. Меня оставили у порога дома, на страже. Долго длилось неведение! Вернулись и мои друзья ни с чем.

Наконец, идут. Все так же, за ручку. Всем и собой довольные. Удивлялись, что мы ждем. Мама Агнешки не могла быть с нами: она актриса, вечером в театре, неподалеку от дома.

— Где же вы были, пострелы? — закипает эмоциональная Галя.

— Сидели под кустами в саду!

— Что делали?

— Ограсты срывали, — невозмутимо правдиво докладывает Агнешка.

— Что? — изумляюсь я.

Коля переводит: они зеленый крыжовник потихоньку воровали.

Мы все заливисто хохочем. Идем с внуком домой, а друзья мои доставляют девочку в театр, к маме.

И вот я сижу у экрана. Ведущий повествует о Повиласе и Агнии из Вильнюса. Кстати замечает, что она дочь известной актрисы, снимающейся во многих наших сериалах. И теперь, когда я имею в наличии столько доказательств и совпадений, мне хочется, чтобы Алексей вернулся с работы раньше, чем закончится телепередача. И он звонит! Я открываю дверь и тащу его силком к телевизору.

— Смотри! Узнаешь свою подружку детских лет?

Он вглядывается, а я торопливо напоминаю о деталях.

— Ну как?

Но мой взрослый внук разочаровывает и поражает меня:

— Нет. Это не та Агнешка! Нет…

Та обещала поехать со мной в Москву, а сама поехала с Повиласом!

Страшная тайна

Быль

Алешка начал вести дневник только по одной причине — не мог никому доверить свою беду. Правда, мама давно советовала начать, даже особую тетрадь подарила.

— Записывай свои впечатления о прочитанном, увиденном, — предложила она.

Но он и так со всеми делился разными мыслями и переживаниями. А писать — только ошибок наделаешь.

— Вот и хорошо, — парировала мама, — чаще пишешь — больше тренируешь себя, меньше ошибаешься!

Лежала себе, полеживала в столе красивая тетрадка. Без пользы. Но однажды все-таки понадобилась. Алешка нёс в тот день домой не обычные свои пятерки-четверки и похвалы учительницы, а свой немыслимый для третьеклассника позор и предчувствие конца дружбы с Тимкой.

А Тимка был парень широкий, с разными идеями. То они оставляли в почтовом ящике одноклассницы Яны маленькую шоколадку или жвачку, а сами пели серенады под ее окном. Она выбрасывала «посыли» и кричала «Алешка плюс Тимошка — дураки!». И было прикольно. То на подаренные Тимкиным отчимом «откупные» деньги всех в классе угощали конфетами и «колой».

А на сей раз прикол вышел боком. Они придумали устроить общение записками на уроке. У каждой парты прикрепили катушки. Нитка с запиской накручивалась то на одну, то на другую катушку и передавала привет адресату. Тут, кстати, Евгения Фоминична дала на контрольной такие задачи, что они никак не решались. Вот и выручали друг друга с помощью новой связи. Но учительница бдила и засекла.

— Это какими же жуликами и аферистами вы станете к выпуску из десятого класса, если уже в начальной школе до такого додумались?! — вопрошала она риторически.

Нет, она не стала изучать почерки, взвешивать, кто из ребят сильней в математике. Про пап не упоминала, их не было ни у того, ни у другого, а отчим Тимку лишь баловал.

— Мамам вы побоитесь скорее всего сообщить эту новость. Я зафиксирую это многоговорящей цифрой в дневнике. Обоим — поровну!

Алешка излил душу в дневнике, подробно все изложив и взвесив свою долю греха. Ему сперва стало легче. Даже дни за днями пошли в обычном режиме. В дневнике выстроился ряд хороших оценок. Но та, роковая, намекавшая на мрачную картину будущего, которую рисовала Евгения Фоминична, стояла и укоряла. Надо было доверить и маме страшную тайну. А сил не было. Надеялся, что само собой рассосется.

В следующих записях повторялись одни и те же слова:

— Мама еще не прочла. Она еще ничего не знает.

И, наконец, последняя: «Похоже, что прочла или ей все в школе рассказали. Все, больше писать не буду!!!».

Привелось в действие и другое решение. Страницу с двойкой он сжег в пепельнице. Но забыл выбросить пепел. Мама пошевелила в нем пальцем и, обнаружив несгоревший клочок, на котором оказалась злодейка-двойка, рассмеялась:

— Шила в мешке не утаишь. Ирония судьбы, или закон подлости!

И почему-то стало Алешке тоже легко и весело.

Разберитесь, товарищ Мономах!

Быль

На слуху у всех истины, что век извиняет человека, что от любви до противоположного чувства… — увы! Но на деле часто прощения не происходит, а любовь не возвращается.

Пришло это чувство к моим одноклассникам на первом же уроке истории, который провел у нас только что пришедший из госпиталя наш новый директор школы. Сидели мы за покалеченными партами, которые сами натаскали из руин разрушенной фашистами школы. В помещении ветхого барака, не готового к нормальным занятиям, вместо включателей и розеток торчали оголенные провода. Но на доске учитель развесил карту. Над доской честь по чести уже был официальный портрет. Читать далее Разберитесь, товарищ Мономах!