Аркадий Александров: Экспериментальная кривая жизни

Для меня физика всегда была предметом темным. Или я — темным предметом для изучения физики. Это было крушение папиных надежд. Самая естественная из естественных наук, самая ощущаемая и полезная, способная рассказать человечеству, как было дело до его появления на свет и почему на верхней полке спать теплее, оказалась совершенно недоступна отпрыску выпускника физмеха. Нет, папа всегда умел объяснить восхитительно просто самые сложные вещи — так что вычислять факториалы и доказывать невозможность достижения скорости света любым телом, обладающим массой, я научилась задолго до сверстников. Но чтобы понимать, надо любить — а этого чувства физика во мне не вызывала.

Папа же — сейчас я это вижу отчетливо — сроднился с предметом исследований однажды и навсегда. Законы движения материи — будь то глиняная жижа, которую он превращал в прочные кирпичи, ловля разогнавшихся протонов в синхроциклотроне или конвертация идей в деньги — стали его персональной Конституцией. Вряд ли папа задумывался об этом, в очередной раз круто поворачивая машину жизни. Поэтому я и не ожидала другого ответа в тот день, когда он добровольно оставил свой последний руководящий пост:

— Я так решил.

Коротко и безапелляционно.

Положительно заряженная частица

Он родился в сорок первом, на пятый месяц войны, под Ярославлем. Родному Данилову достались две бомбежки железнодорожного узла и сотни беженцев из Ленинграда. Которых, к слову, гостеприимством не баловали: местное население роптало, срывая голодную злобу на нахлебниках. Семья, поселившаяся в доме отца, много лет спустя вернет военные долги и приютит студента ленинградского политеха с молодой женой на все время учебы…

— Главным блюдом был лук. Красный сладкий даниловский лук — только в Данилове родится такой  —  и на первое, и на второе, и на десерт. И еще сухари в огромном  бабушкином сундуке. В нем было четыре отделения, наполненных черным хлебом. Возьмешь сухарик, выйдешь на улицу — тут же пацаны сбегаются: делись со всеми! (смеется)

Но нищета не унижает только когда она — всюду. Послевоенный быт налаживался неравномерно, уязвляя самолюбие подростка, у которого по-прежнему штаны были одни и те — штопанные. В девятом классе комплекс неполноценности приняли за политический саботаж. И дело могло кончиться плохо, если бы он впервые не решился на резкий поворот.

aleksandrov2— На первомай затеяли акцию: парня с девушкой, изображавших скульптурную композицию с голубем в руках, должны были на специально украшенных носилках пронести по главной улице города. Символ мира этакий. Меня назначили тем самым «парнем», а в партнерши выдвинули Римку Бабейкину, красивую очень девчонку, двоечницу, правда. Но, во-первых, я дружил с другой девочкой. А во-вторых, классный руководитель приказал мне прийти в парадном костюме. А у меня один наряд — и для школы, и для гуляния. Не мог же я мать заставить потратиться ради десятиминутного дефиле?

Я сказал — не участвую. А он запер меня в кабинете. Пришлось со второго этажа удирать. Скандал был страшный: срыв политического мероприятия! Ну, я забрал тогда документы — и в школу рабочей молодежи пошел. Прощай, думаю, институт. Зато хоть семью поддержу…

Это потом он поймет, как удачно все сложилось: в тот год как раз изменят правила приема в вузы, подарив льготу абитуриентам с трудовым стажем. Так что и столярный станок, и силикатный пресс эффективно поработали на мечту.

На грани высоких энергий

— Это ж был конец пятидесятых. Физика, ядерная физика, экспериментальная физика, космос… Романтика! Много книг тогда начитался разных ученых. Манило. Хотелось делать открытия!

По окончании ленинградского политехнического института, несмотря на перспективное — с точки зрения науки — распределение, с открытиями пришлось повременить: родилась дочь Лена.

— Мы снимали домик в Пудости, развлекались ловлей крыс, — грустно улыбается отец.

— Дурака, конечно, свалял, надо было еще полгодика потерпеть — и в аспирантуру. Но тут предложили место в ускорительном отделе и комнату в общежитии. Так я перешел в ЛИЯФ — с чисто научной деятельности на инженерную.

Гатчинский ускоритель был для экспериментальной физики шестидесятых сродни адронному коллайдеру — сегодня. Стояла задача разогнать протон до обретения им энергии в один ГэВ — и, естественно, зафиксировать его. ЛИЯФ бросал вызов научному миру: еще никому не удалось запустить протонный синхроциклотрон в миллиард электронвольт. Причем прорыва требовали непременно к пятидесятилетию победы советской власти.

— Ловили протон несколько ночей. Последнюю — на пятое ноября —  были все уставшие. Начали уже грешить на прибор. Но когда все в комплексе — и магнитное поле, и ускоряющая система  — нормально сработали, пробник заметил пучок наконец!  Человек пять нас всего было в ту ночь… Нашли спирту, квашеной капусты,  на одной машине уместившись, уехали утром по домам, оставив на доске плакат: «Ура! Есть один ГэВ!»

Не знаю, получило ли начальство награды за это — не слышал.  Но, как это у нас обычно бывает — сначала запустили, отрапортовали,  а потом долгое время в рабочее состояние приводили.

За четверть века в ЛИЯФе он написал два десятка научных статей, ставших базовыми исследованиями в области радиационной безопасности. Разрабатывал высокопороговые детекторы, измерял ионизующие излучения, просчитывал радиометрические параметры — и для лечения рака мозга, и для понижения радиоактивности золота. Но ушел, так и не получив ученого звания. В конце восьмидесятых можно было хотя бы заработать на своих трудах. Но и тут прозвучало — «я не участвую».

— Один из «ящиков» в Мытищах обратился с просьбой исследовать устойчивость к радиации космических приборов на нашем пучке. Огромная была работа. Целый гроссбух получился. Когда я его защищал, представитель заказчика спросил у меня: «Сколько тебе заплатят за это?» Я назвал сумму. Он предложил втрое больше за то, чтобы защитить на ней свою докторскую.

— ?

— Я отказался, конечно.

— Почему?

— Так целый коллектив же работал! Хотя, наверное, знай они об этом, согласились бы…

— А ты что, не сказал?

— Не-а, не рассказал. Ругали бы потом, дурака…

Накануне расставания с институтом он «схлопочет строгача». Будучи секретарем парткома ускорительного отдела, «проявит вопиющую близорукость» — даст положительную характеристику главному инженеру, который не вернется из пятой американской командировки.

Через полгода папа сдаст партбилет.

Период полураспада

— Я был под впечатлением от скандала с Ельциным на съезде. Еще вступая в партию, не сомневался: если что-то менять в стране, то только сверху. Двигают мир способные, активные, деловые люди. Остальные — либо идут за ними, либо кормят их, не мешая. Пошел в депутаты. Хотелось поучаствовать в перестройке, много тогда читал, думал. До сих пор помню, как меня восхитила точность бердяевского определения социализма: «идеология зависти».

Он выиграл, как сказали бы сейчас, «на протестных настроениях». Папа тогда лично обошел всех (!) избирателей округа («от двери — к двери», предвыборная технология периода демократического романтизма). Таких, как он, перековавшихся из физиков в политические лирики, в созыве 90-го года была четверть: сорок сотрудников ЛИЯФа искренне вступили в бой со ставленниками райкомовской номенклатуры.

— Интеллигенция шла во власть не за личными выгодами! Да она и не знала никогда, что такое «личные выгоды»! Научный сотрудник — 120-140 рублей. Выбился в доктора наук — ну, двести. И никаких тебе льгот и привилегий. Это был чистой воды идейный поход. Наверное, первый и последний в новейшей истории.

Последний — еще и потому, что наивных новобранцев генералы аппаратных войн разоружили без особого труда: пока «независимые» самозабвенно спорили друг с другом (выборы исполнительной власти длились три месяца!), тертые партработники дружно проводили «правильные» решения. Сам процесс был настолько возвышенно-увлекательным, что большинство участников отдавалось ему всецело. Средь этого шумного бала папа тихо занял самую далекую от романтики нишу — стал председателем комиссии по ЖКХ. Именно его, кстати, надо благодарить за то, что исторический центр города лишился сомнительных памятников старины — угольных котельных.

Он выиграет выборы еще один раз, уже директором муниципального предприятия «Флора» — отвоеванных у областной фирмы «Цветы» дворцовых оранжерей. Горожане поддержат вчерашнего инженера-физика, разбивающего клумбы и населяющего скверы барбарисом и сиренью. Но в 94-м глава администрации распорядится закрыть МП.

И папа пойдет на самый рискованный шаг — станет частным предпринимателем.

В пятьдесят три года.

А «бизнесмена», даже если его бизнес пахнет цветами, избиратель всегда подозревает.

И голосует за более достойных.

Проиграв две кампании, он закончил свое участие в политике.

Физика столкновений

Неудачным было даже начало. Город лишил частную «Флору» (теперь она называлась ООО «Флора Акуб») заказов на благоустройство, то есть стабильного источника дохода. Страну тем временем без боя завоевывали пышноголовые голландские розы — на их фоне гатчинские оранжерейные тезки выглядели безродным шиповником. Пришлось выкручиваться банальной перепродажей импорта и расставаться с командой агрономов, которой папа страшно гордился.

— Я собирал их по всему городу. Кого в институте нашел, кого — в детском саду. Ломал советские стереотипы: они стыдились своего труда. Увидят знакомого во время работы и — шасть в кусты, ждут, когда мимо пройдет, чтобы с тяпкой не заметил. Я объяснял, что работать и зарабатывать — не стыдно. Стыдно дурака валять и нищентствовать…

Но это были цветочки.

Вскоре начались грабежи и регулярные визиты «братвы», предлагавшей от этих грабежей избавить. «С какой стати я должен им платить?! — орал на меня отец за попытки назвать рэкет «новой экономической реальностью». Выносили оргтехнику, крушили офис, уничтожали цветы. В Татьянин день 96-го года спалили ларек на Красной улице. Терпение лопнуло, и я напросилась на неформальную встречу со знакомым майором из УВД: осведомленные люди подсказали, что милицейская «крыша» обойдется дешевле.

Счет за милицейский демпинг «братва» принесла отцу.

В феврале папа слег с инфарктом. Невыносимая картина: человек, который начинал любой день с пробежки по Орловой роще, участвовал в тартуских лыжных марафонах и сплавлялся по горным рекам Алтая, отрешенно глядит в больничный потолок…

Мы сказали: «Всё, отец, ты больше в бизнесе не участвуешь».

Внутренняя конверсия

Едва закрыв фирму, он записался на курсы бизнес-консультантов. Получил несколько международных сертификатов.

— Ты правда считаешь, что малый бизнес в состоянии стать той элитой общества, с которой начнутся перемены сверху?

— Я тебе отвечу так. Как ты думаешь, в Америке, стране монополий, кто дает 60 процентов ВВП? Малый и средний бизнес! Я как-то подсчитал, что на каждый рубль, вложенный в малый бизнес, государство получает до пяти рублей в бюджеты всех уровней за счет налогов и отчислений. Отсюда мораль: будущее — за малыми предприятиями.

Тринадцать лет папа возделывал свой очередной огород — теперь он назывался Фондом поддержки предпринимательства. Собрал хорошую команду, подготовил ее. Носился с идеей бизнес-инкубатора, и пока чиновники посмеивались над этим неведомым им сочетанием слов, открыл один из первых в стране. Учил новичков всему, что надо бы знать, решаясь на собственное дело. А потом хлопотал за каждого перспективного — кому помещение найдет, кому выбьет субсидию. И — около сотни новых рабочих мест в год. Итого — 1300. По-моему, неплохой социально-экономический эффект от одержимости немолодого уже лидера.

Постоянная Планка

Но недавно он добровольно оставил свой последний руководящий пост: «Я так решил». А мог бы сказать, как Ельцин в ночь на нулевой: «Я устал». И — отпустить, обреченно-бездеятельно наблюдая за работой преемника (папа, к слову, тоже подготовил себе смену). Не пугайтесь, я не сравниваю масштабы личностей в истории — я лишь сопоставляю два редчайших поведенческих примера. В конце концов, мне простительно сегодня отступить от профессиональных канонов объективности: я, конечно, журналист. Но прежде всего — папина дочка. Он не устал. Он, наконец, нашел свою точку в экспериментальной кривой.

— Моя стезя — учить на своем и чужом опыте начинающих предпринимателей, наиболее активную, думающую и свободную часть населения. Мне интересно с ними. Вот говорят — молодежь, улица, матерщина, распущенные девчата — а ко мне приходят другие, заинтересованные и интересующиеся. Они не будут сидеть на шее государства. Это важно. Или если хотя бы десять процентов из них начнут свое дело, я буду счастлив.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *