Быль. Вечер.

Добрый день, Никита Михайлович!

Очень мне жаль, что нити моего общения с Вами оборвались из-за нашего переезда из Гатчины в Большое Рейзино.

Я уже не хожу. Меня втащили сюда, чтобы уже не вытаскивать до итога.

Спасибо за все-все! Будьте здоровы и счастливы!

Ваша Р.И.

Быль. Вечер.

Обычный летний день для жителей большого дома у въезда в Гатчину. Вечереет. На скамейке у подъезда лысоватый мужчина. Скорее всего он во хмелю. Уныло взывает к верхнему балкону и окну:

— Оксана, Оксана! Любимая моя!

Подождав несостоявшегося отклика, повторяет опять, но с другим порядком слов:

— Моя любимая Оксана!

Та же по смыслу фраза, с неожиданным чередованием эпитетов, звучит через каждые 5-10 минут. Удивительно, что этот зануда, в душе еще и поэт. И душа эта, как эха, ждет отклика. Но терпению есть предел, и звучание усиливается, суровеет.

Лопается терпение и у жильцов, терпящих жару и невозможность поехать на дачу. Кто-то взрывается первым:

— Чего тебе надо? Чего орешь? Кто эта Оксана?!

Ответ незамедлителен, и он потрясает:

— Это моя жена! Любимая! И она знает, что я иду дежурить в ночь, и не дала мне полотенце. И я хочу, чтобы она бросила его мне в окно.

Стемнело уже настолько, что не видно было, состоялся ли полет полотенца. Наверное, ушел лысоватый с ним или без него на дежурство. И дом, уже не тревожась, опоздал ли сосед на работу, тоже угомонился.

Родители приглашают!

Когда я по выходным дням наблюдаю, как известный телеведущий приглашает к беседе известных людей, непременно вспоминаю, как сама побывала у него дома много-премного лет назад.

…Война. Заснеженный сибирский город. Школа на самом берегу реки Туры. Обычный второй класс с необыкновенным составом ребят. Местных меньше, чем эвакуированных. На передних партах — все из блокадного Ленинграда. Худые, бледные, прозрачные, как неживые. На предпоследней парте — москвич Боря, довольно бодрый. С ним рядом — я, прибывшая из шахтерского Донецка, на тот момент прославившаяся проектом помощи фронтовикам. Идея-то носилась в воздухе, рождаясь во многих хитроумных головках, но я ее предложила конкретно: открыть рукодельный кружок и изготавливать (с родительской помощью, конечно) для посылок бойцам варежки, носки и кисеты. Вязали бабушки. А мы шили. Большой лоскут превращался в мешочек, стягивавшийся шнурком. Его набивали родители табаком, курительной и писчей бумагой. Карандаш никак не скрывался в мешочках, и мы придумали надеть на его мордашку с колпачком. Вышел такой пузатенький колобкообразный клоун:

бойцам он очень нравился. И они, раз заполучив такой подарок, никогда с ним не расставались. Откуда я знаю? Да оттуда! Бывают на свете чудеса!

Помню, вскоре после Победы, мы со всем классам (уже на Украине!) отправились с концертом в госпиталь. Все певуньи и плясуны отличились. От наших песен раненые прослезились. Один, смахнув слезу, полез в карман и… достал кисет, став соображать самокрутку.

— Это же кисет! — вскрикнула я, — мой кисет!

— Нет, — осерчал хозяин, — мой! Всю войну со мной!

Меня оттаскивали медсестры, а я все вопрошала, был ли карандаш и письмо.

Карандаш, конечно, исписался до размеров огрызка. А о письме боец ничего не знал.

— Не догадались? — удивилась я, — Вот там, в колпачке она должна быть, моя записочка!

Вещдок был добыт, и мне прочли послание из той сибирской заснеженной поры: «Дорогой боец! Наш рукодельный кружок изготовил уже много таких посылок на фронт. Надеемся, что они вас согреют. Мы с вами до самой победы! Второй «А» школы №9 г. Тюмени».

Эту радость обратной связи я испытала гораздо позже. А тогда. Сидя рядом с насмешливым московским мальчишкой, не признававшим серьезности нашего рукоделия, я чувствовала себя несколько даже обиженной. И так бы осталась им непризнанной, если бы не (опять же!) случай.

Вертелся-крутился мой сосед на парте (старой, щербатой) да и порвал брюки. Лоскут повис. Образовалась такая дырища, что без насмешек тут бы не обошлось! Но я, человек запасливый, достала иглу, нитки. И так аккуратно все приладила, что ребята и не заметили ничего.

А дома у Бори случай этот вырос чуть ли не в героический мой подвиг. И он, что называется, с прискорбием доложил мне:

— Признали тебя мои родители! Приглашают к обеду.

Как отказаться от званого обеда, когда даже на Новый год в школе ломтик черного черствого хлеба был слаще шоколадки?! Я не шла, а летела. А он едва поспевал за мной. Не помню, что ела и правильно ли держала вилку. Но отметила, что обед был на скатерти, среди груды нерасчехленных вещей, тоже ждавших победы и возвращения домой. Обед для меня! И лучшего приема в моей жизни больше никогда не было!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *