Прости нас, Тишка!

На выходные дни нас, как правило, одаривали внучкой. И это было радостно и необременительно. Она умела играть одна, сама с собой и игрушками, собирая дивные чудеса из деталей конструктора. И даже радовала нас своими стихами, чуточку подслушанными у Юны Морис.

На сей раз родители озадачили:

— Танечка едет к вам не одна. С нею Скарлетт.

Не успели мы поразмышлять, кому это вздумалось давать имя героини нашумевшего романа и фильма, как Таня уже «нарисовалась» на пороге. Словно в раме, в проёме двери она выглядела живописно: белолицая и златокудрая, с черным спаниелем на руках. Наши домашние художники готовы были проситься к мольберту!

Но шустрая чернушка не расположена была к позированию, а Таня прятаться в уголок с конструктором. Они быстро подняли дом вверх ногами: крутились, вертелись, догоняли-убегали. Мы носились в качестве тушителей пожара. Казалось, даже вещи пришли в движение.

Подхваченное этим вихрем всё наше малоподвижное семейство вдруг выкатилось с четвертого этажа и устремилось к аллее дубов и вязов. Там Скарлетт словно распахнулась. Она не просто мчалась по асфальту, но вспархивала вверх, к небу, вскидывая большие бархатные уши так, словно она вся — большая ночная бабочка-красавица. Она была счастлива. И Таня тоже.

Я смотрела на нее с замиранием сердца и поражалась тому, как животное чувствовало подъем от свободы, дружбы и доверия. Совсем как мы! Нет, куда шире и откровеннее выражают это.

Как жаль, что я не задумывалась над этим, когда строила свои отношения с Шариком в моём далеком довоенном детстве. Пока всё было на равных, пёс неизменно бегал рядом в моих ежедневных прогулках по посёлку. Я и не думала давать ему приказа: «К ноге!», не знала всяких там приёмов. Он доброй волей участвовал во всех моих затеях.

Но затея затее рознь. Вздумалось мне удивить пацанов с нашей улицы, игравших в войну и не принимавших меня всерьёз. Понятно: девчонка! Не пошлёшь в разведку, не доверишь секретный пакет… И тогда я стала осваивать «приёмы» и командные интонации. Решила, что мой верный пёс станет быстрым скакуном. Пусть посмотрят, как лихо я рвану верхом с саблей наголо.

Придумано-сделано! Вскакиваю на спину Шарику под чей-то вскрик: «Так нельзя! Собака порвёт!» и хватаю, как уздечку, уши пса.

Он рванулся, но не вперёд, как я ожидала, а пытаясь сбросить непрошеную наездницу. Это ему легко удаётся. Я лёгкая, худенькая в свои пять лет.

Вмиг оказываюсь опрокинутой навзничь. Две твёрдые лапы вдавливают меня в пыль надо мной… Нет, не прежние преданные глаза! Зияет только зубастая пасть рассвирепевшего зверя. Я закрываю лицо, чтоб только не видеть этого ошеломляющего превращения. Инстинктивно защищаю себя.

У меня до сих пор следы от зубов на ладонях, щеках, на лбу. Мама рассказывала, что пёс грыз меня остервенело. Без жалости, говорят, его тут же убили.

Следы остались не только в виде шрамов, но и в душе. Ответной жестокости у меня не возникло. А только огорчение от потери, недоумение и стыд за своё бахвальство. Ведь я первой совершила насилие, легкомысленно, играючи. И ведь слышала, как ребята меня предупреждали об опасности. А я лихачила, наперекор всем крикнула:

— Ничего! Мы норовистого коня объездим!

Не думая сдаваться, только плотно ударила скакуна по бокам. Вот и получила. Он показал, что не давал согласия на такую игру. Как же затевать общее дело без доброй воли на то напарника?! Потеря была для меня большей, чем травма. К тому же прослыла хвастуньей, потеряла уважение друзей. А они ещё жалели меня, защищали, позвали взрослых…

Возвращаясь к прогулке со Скарлетт, скажу, почему я вдруг среди общего радостного тогда подъема вспомнила об этой тяжелой потере. Дело в том, что Таня, внучка моя, тоже испытала потерю, прежде чем стала обладать Скарлетт.

С самого раннего детства Таня прожила бок о бок с рыжей красавицей Ютой, которая и в детсад её провожала, и встречала, когда родители почему-то не могли. Я пеняла им не раз, хотя путь от дома был всего в полквартала. Но собака всегда обеспечивала надёжность. Возвращалась она домой не сразу, а лишь убедившись, что Таня под опёкой воспитательницы и в кругу друзей.

Впервые я её увидела на дне рождения внучки. Она лежала в прихожей и со щемящей тоской глядела на веселящуюся детвору. Ей явно хотелось в эту бучу. И я спросила зятя:

— Вы специально её изолировали?

— Да нет. Просто.

Не подумали.

И вот сидим мы, взрослые, призываем всех к столу. Отвлеклась и я от мыслей о собаке. Вдруг чувствую, кто-то толкнулся в моё колено. Руку лизнул. Взглянула — а след благодарной Юты уже простыл. Она распласталась на полу, подобно яркому ковру. Дети то взбираются на неё как на горку, то скатываются на настоящий ковёр. Смех, гомон, игра, беззаботность. И никаких трагических инцидентов, потому что согласие двух сторон, доверие.

Но трагедия для самой Юты произошла позже. Зять завёл пасеку. И там понадобилась другая собака. А эту за ненадобностью отдал другу. Там Юте не понравилось: и отсутствие детей, и суровость хозяев, и цепь. Она убегала оттуда раз, другой, третий, но её упорно водворяли в дворовую конуру. Как ластилась Юта и к Тане, и к родителям, но её не взяли обратно. Слёзы Тани не помогли.

Потеряв всякую надежду вернуться к прежней жизни, собака всё же сорвалась с цепи, напоследок постояла у прежнего дома. И ушла. Своей волей. В неизвестность.

В том, как оскорбляет собак непонимание и предательство хозяина, я убеждалась не раз. Это было летом в Вильнюсе, когда мы с внуком Алёшей гостили у моей институтской подруги, владелицы двух маленьких собачек. Галя по утрам их выгуливала в «польском» саду. Мы с ней вспоминали былое, а Алёша бегал с ними наперегонки. Делал это охотно, хотя пацаны, быстро познакомившиеся с приезжим, каждый день зазывали его во двор. Ему с дядей Колей было интересно, когда тот брал губную гармошку, а собаки выстраивались и, встав на задние лапки, начинали с трогательной серьёзностью завывать. Такой хор! Где ещё услышишь?! И увидишь, как, опускаясь долу, будто кланяются на наше «Браво!»

Скоро эти радостные дни кончились, потому что моим друзьям надо было срочно выехать в Юрмалу к дочери. Нам оставили наставления и относительно собак, которым надо было строго следовать. Мы с внуком собрались распланировать свою и собачью жизнь в условиях полной самостоятельности, но нас сразу же озадачила Муха, старшая из собак. Она первая обнаружила пропажу младшей подруги, которая, как оказалось, незаметно шмыгнула под сидение в машину и укатила с хозяевами.

Потрясение для «старушки» было нечеловеческим. Совсем как у обманутого и предательски брошенного человека. В остановившихся глазах — скорбь, слёзы, несколько часов она лежала неподвижно. Потом сорвалась и помчалась, гонимая мстительным чувством, к ковру. Отыскивала под ним припрятанные подругой про запас лакомые косточки. Каждым движением она словно выплескивала гнев:

— Вот тебе, вот! Предательница!

Уснуть она долго не могла, даже приплелась как-то очень по-старушечьи к нам с внуком. Вопросительно подняла к нам мордочку со смешной кудряшкой во лбу. Видно, хотела пригреться в ногах.

Я сказала, словно извиняясь:

— Я так не могу…

Поняв все нюансы моего настроения, она понесла своё огорчение достаточно горделиво, хоть и понуро. К себе на коврик.

Мы подчас не задумываемся, как понимают нас братья меньшие. Мы их то обнадёживаем, то игнорируем, то бросаем. А они всегда платят нам взаимностью. Могут и простить, и осчастливить. Но обиду помнят.

На очередной прогулке в сад я загляделась на Муху, как она ловко лечится чистотелом. И вдруг я заметила, что внука рядом нет. Ему всего 6 лет, он не знает город. Где искать? Досадую, ворчу вслух, куда, мол, подевался озорник…

Реакция Мухи была моментальной. Она, которая всегда замедляла всякими способами возвращение домой, мигом рванула назад, но не к подъеду, а в обход здания, под арку, которой я прежде не заметила. Я за ней. Вижу уютный дворик с качелями и песочницей. Муха уже кружит сзади детворы, подгоняя лаем моего Алёшку. Откуда бы, казалось, ей знать, что он именно сюда направился? Значит, давно приметила, что его постоянно кличут пацаны к себе играть.

Об этом я рассказывала вернувшимся наконец хозяевам. А они мне:

— Посмотри лучше, как гордая Муха игнорирует подружку! Вот характер!

Она и правда, не замечая младшую, подошла ко мне и встала в позу просителя. Я взираю на хозяев: чего, мол, ей от меня надо? Они же уже наличествуют — к ним и все просьбы.

— Зовёт на прогулку именно вас! — смеётся Коля. — Понравилось, значит. И нам тоже обиду высказывает, что с собой не взяли.

Моему изумлению не было предела. Я задавала массу вопросов им, опытным собаководам. Они объясняли мне все тонкости. Принесли всякие книги интересные.

— Почитайте всей семьёй. И, прежде чем взять животное в дом, подумайте, по силам ли это.

Только подумать мы не успели. Едва вернулись из поездки, Таня принесла нам маленького котёнка. Мы не решились сразу отказаться. Она словно оторвала крошечный комочек от груди и опустила Алёшке  под маечку, тоже в тепло. Они о чём-то шептались, а мы непротивленчески наблюдали, как дети помогают котёнку адаптироваться в новых условиях.

Сперва они играли в шахматы, а он лапкой подталкивал выбывшие из игры фигуры. Потом катали мячик. И гость совсем освоился. Полосатый, как тигр, умеренно общительный, ласковый, мирный, он тут же был наречён Тихоном. Тишкой! Ибо он не обещал никаких проблем.

Но они возникли при первой же попытке накормить его. Молоко, кашу, да и всё, что едят все его нормальные сородичи в таком возрасте, он просто презрел.

— Где ты его, Таня, взяла? Чем он там питался? — вопрошали мы хором.

Внучка озадаченно молчала, явно не желая чего-то рассекретить! Потом решилась:

— Взяла у соседей. Они алкаши. Еды у них самих не было никакой. Только на закуску килька в томате. Остатки вылизывала Мурка из банки. Неохотно. Чаще всего оставляла «отцу», который являлся якобы навестить котят, а сам быстро опустошал банку. Может, сын в него?

Мы почему-то не задумались ни о плохой наследственности, ни о чём-то глобальном. Волновало сиюминутное — малыш явно хотел есть.

За консервами внучка смоталась быстро. И скоро все с радостным изумлением наблюдали, как кроха уплетает рыбку за рыбкой и вылизывает подливку. И впрямь пошёл в отца…

Так на однообразном корме Тишка вырос в большого кота. Мы, конечно, делали добавки чего-то существенного в виде крошек. Но если перебарщивали, он отвергал блюдо.

Нормальному его развитию мешало и то, что он (по причине четвёртого этажа) не бывал на прогулках. Когда Таня приезжала, она по выходным его и выгуливала. Её он признавал, а Алёшке почему-то не доверялся. Особенно после рокового случая.

В сумерки Таня его понесла во двор. Наблюдала, как он копошится в траве, жуёт что-то полезное. И вдруг его унюхал огромный пёс. Хозяин пса беспечно опустил поводок. А собака, натренированная на охоту за зайцами, рванула к нашему питомцу. Тот — к подъезду, да не к нашему, а соседнему. Таня быстрее птицы взлетела за Тишкой на четвёртый этаж и спасла его от зубов возбуждённого зверя. С тех пор они и сроднились, моя внучка и наш питомец.

В беспрогулочное время дни шли один за другим, однообразно, относительно спокойно, без приключений. Тихон эту нашу повседневность обозревал свысока. Во всех смыслах этого слова. Его постель в большом коробе находилась на высоком шкафу. Сперва это была коробка из-под женских сапожек. Принесенная из магазина, лежала себе спокойно, когда сапоги примерялись многими претендентками. А когда их хотели положить обратно до зимы, место оказалось занятым. Там прочно поселился Тихон. Не уступил даже тогда, когда мы (из хитрости) забрали коробку на шкаф. Он тут же и себя туда забросил. Легко! И уже никогда не покидал своего тронного места.

Оттуда он даже совершил свой знаменитый сеанс гипноза. То был период крушения моих надежд, когда я серьёзно заболела и вынуждена была скорее, чем полагала, выйти на пенсию. Острые боли не давали ни жить, ни есть, ни спать. Кот смотрел на меня участливо, будто согревая. Иногда даже спускался и распластывался там, где особенно болело, поцарапывал, как при иглотерапии, и укрывал всем телом. Мне становилось легче, а он возвращался в короб, занимал царственный трон, живописно опуская с высоты то лапу, то хвост.

Однажды, когда я буквально взвыла от боли, он привстал и ярко зажёг свои золотистые фары-глаза. Они меня пронзали насквозь. Позже я даже выразила в стихах свои ощущения. Кончались те строки так:

И, о чудо! Боль сдаётся,

Глохнет, медленно стихая.

Золотистый глаз смеётся —

Я внезапно засыпаю.

Проснулась я обновлённой, окрепшей внутренне. И была благодарна своему лекарю.

Кто бы мог подумать, что именно я нарушу размеренную жизнь этого существа, такого ко мне щедрого. Ему было уже лет семь, когда мы решили поменять квартиру на нижние этажи, чтобы мне было легче спускаться по лестнице.

Когда началась суета переезда, исчезли сперва крупные вещи. И прежде всего высокий шкаф. С того момента, когда Тихон совершил свой привычный прыжок якобы на своё ложе, а на самом деле в пустоту, всё и началось. Он был уже в теле и не в том возрасте, чтобы падение на пол перенести легко. Говорят, кошки всегда на четыре лапы опускаются. Нет! Он больно шмякнулся, еле поднялся и уполз. Исчез. И никто на это в суете не обратил внимания.

Когда квартира опустела, вспомнили про встроенный шкаф с зимней одеждой. Тут-то мы и обнаружили пропажу. Распластавшись, как декоративная шкурка, Тихон висел, вонзив когти в старое пальто. Оторвать его не было сил. Так и понесли на нижний этаж прямо с вешалкой. По новой квартире потом он слонялся потерянный и сникший. Нас совершенно не замечал.

Случилось к тому же, что обстоятельства заставили нас всех разом покинуть дом. Он впервые остался один и в незнакомом помещении. Что с ним было тогда, неведомо нам. Но когда мы вечером возвращались, то уже за полквартала услышали, как он орал у окна. Отчаянно, протестующее.

Вошли. Он, как обычно, встретил на пороге. Поглядел, словно полил презрением. Уничтожил! И, резко повернувшись, ушёл восвояси.

Больше он с нами не дружил. Отказался от еды. Даже от кильки. И модный сухой корм не принял. А когда все меры были исчерпаны, Таня приняла решение забрать его.

— Не умирать же с голоду! — сказала.

Позже она живописала, как она его пристроила у какой-то кошатницы. Но чем ярче она рассказывала картины благополучия Тишки, тем меньше мы ей верили. Каждая такая весть отзывалась в душе тревогой и стыдом. Мне не нравилось, как меня щадят. Внуки и сами ведь страдали. Они знали, что кошки привязываются не столько к людям, сколько к жилищу. Недаром именно их впускают первыми в квартиру все новосёлы.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *